Читаем без скачивания Новые центурионы - Джозеф Уэмбо

— Что там у вас стряслось?

— Так, выпили с парочкой шлюх.

— И что же, они не клюнули? Никаких предложений?

— Клюнули. Да только слишком многое сейчас нас связывает. Арестовать их — я бы не вынес этого.

— Ты напоил Андерсона до поросячьего визга, малыш. Вид у него такой, будто он только из-под стола, — усмехнулся Бонелли.

— Из-под стола с онанирующими ножками. Я ведь и в самом деле, Сэл, его напоил, — скрипнул горлом Гус.

— Ты-то как?

— Тошнит.

— Держись, — сказал Бонелли, бросив большую волосатую руку на Гусово плечо и похлопав его по щеке. — Давай-ка, сынок, угостим тебя чашечкой кофе.

15. ЗАЧАТИЕ

Перевод в участок на Семьдесят седьмую улицу оказался ударом, деморализовавшим Роя. Даже теперь, отслужив в этом округе четыре недели, он все не мог поверить, что с ним и вправду так поступили. Ему было известно, что большинство из его сотоварищей по академии получали новые назначения в три разных округа, третьего он как раз и надеялся избежать. В конце концов, в Центральном дивизионе он был на хорошем счету, а перед тем успел поработать на Ньютон-стрит, так что даже в кошмарном сне не мог себе представить, что ему придется трудиться еще в одном «черном» округе. Хотя, с другой стороны, ему следовало предвидеть такой поворот событий. Все, что ни делалось в Главном управлении, было бессмыслицей, лишенной всяческой логики, к тому же никто из старших офицерских чинов не брал на себя труд принимать в расчет такие неуловимые, нематериальные и неосязаемые вещи, как моральное состояние подчиненных. Да и к чему оно им, если главное — сноровка и эффективность, коль скоро эти самые сноровку и эффективность только и ценит общественное мнение. Но Боже правый, думал Рой, Семьдесят седьмой дивизион! Пятьдесят девятый микрорайон и Авалон, Слосон и Бродвей, Девяносто вторая и Бич, Сто третья — чего здесь, в сущности, только нет!

Еще одна Ньютон-стрит, но в десять раз раздавшаяся в масштабе, сплошное насилие и преступность, из которых он, Рой, ежевечерне выбирался, лишь отыскав брод в потоках крови.

Магазины, офисы и даже церкви походили здесь, скорее, на крепости.

Решетки и цепи защищали окна и двери, а во время мессы в церквах можно было видеть нанятых охранников в униформе. Нет, это невозможно.

— За работу, — сказал лейтенант Финн, обращаясь к полицейским ночной смены. Немногословный, с меланхолическим лицом и двадцатилетним стажем, Финн казался Рою вполне подходящим для должности дежурного офицера.

Впрочем, в этом округе, в этом адовом котле, сторонник строгой дисциплины в конце концов довел бы дело до всеобщего мятежа.

Рой нацепил фуражку, сунул фонарик в специальный карман и собрал свои бумаги. Из всего сказанного на перекличке он не уловил ни слова. Теперь это с ним часто случалось. Как-нибудь он пропустит мимо ушей и нечто важное. Хотя бы время от времени, но им, должно быть, говорят и что-то важное, подумал он.

Спускаться по лестнице вместе с Рольфом, своим напарником, он не стал.

Чужой смех и чужие голоса раздражали его без всякой очевидной причины.

Пропитавшаяся потом форма, прилипнув к телу, саднила кожу и давила тяжестью на плечи, словно синяя тесная шкура. Волоча ноги, Рой лениво дотащился до машины, радуясь тому, что настала очередь Рольфа садиться за руль. Сам он выжат как лимон, ни сил, ни энергии, ни желания. А эта ночка еще задаст им сегодня жару.

Он машинально вписал в вахтенный журнал их имена, сделал еще кое-какие пометки и захлопнул блокнот. Рольф вырулил со стоянки, и Рой поправил «форточку», чтобы в салон хоть немного попадал легкий освежающий ветерок.

— Чем бы ты хотел сегодня заняться? — спросил Рольф, юный улыбчивый экс-моряк, отслуживший в полиции не больше года и еще не избавившийся от буйного азарта, что Рою, естественно, лишь досаждало.

— Все равно, — сказал он, закуривая и снова прикрывая «форточку». Вкус у сигареты был отвратительный.

— Прошвырнемся по Пятьдесят девятой и Авалону? — спросил напарник. — Не очень-то много в последнее время мы уделяли внимания толкачам пилюль.

— О'кей, — вздохнул Рой. Только бы перетерпеть эту ночь, а там — три выходных. Он стал думать об Элис, полногрудой добродушной сиделке; вот уже полгода наблюдал он за тем, как выходит она из своего дома, расположенного через дорогу, напротив его собственного, и вот уже полгода тем и ограничивался — до прошлой недели, — вполне удовлетворенный близостью с хорошенькой хрупкой Дженни, стенографисткой, живущей еще ближе — напротив по коридору. Дженни устраивала его во всех отношениях: доступна, удобна, ежечасно жаждет любви, порой — жаждет чересчур. Она не оставляла его в покое тогда даже, когда он, изнуренный и обессиленный, возвращался домой, отработав сверхурочно на службе, после чего любому здравомыслящему человеку полагается первым делом хорошенько выспаться. Обычно он, едва доковыляв до своей квартирки, тихонько запирал дверь, но не успевал облачиться в пижаму, как Дженни, подслушав его приход и воспользовавшись ключом, которым он лично никогда ее не снабжал, оказывалась в его спальне.

Словно спиной почуяв в безмолвной комнате ее присутствие, он резко оборачивался, и она тут же разражалась судорожным хихиканьем. Дженни боялась его как черта. Она была уже в ночной сорочке — девчонка, не очень удачно сложенная, слишком худая, зато самозабвенная и ненасытная в страсти своей, в своем вожделении. Что бы там Дженни ни говорила, а он знал: были у нее и другие мужчины, да только на это ему было ровным счетом наплевать, ее и так было для него слишком много, но теперь, когда он повстречал Элис — спеленькую (кровь с молоком), чистенькую и словно накрахмаленную Элис — и в одну прекрасную ночь на прошлой неделе счастливо насладился ее податливой нежностью, — теперь уж он наверняка охладит пыл Дженни.

— Похоже, толпа сегодня что надо, — сказал Рольф.

Рой предпочел бы, чтобы напарник молчал, когда сам он думает об Элис.

Об Элис и ее бюсте, будто слепленном из плодоносья зрелости, овальной зрелости двух тыкв, рожденных щедростью природы. Загадку их готов он постигать часами — в волнении и изумлении. Если Дженни — пара лихорадочно блестящих глаз, то Элис — пара миротворящих свершений плоти, Элис — это ее грудь. Интересно, подумал он, есть ли на свете женщина, о которой он мог бы думать целиком, видеть в ней личность! О Дороти он больше не вспоминал. Но тут вдруг явственно осознал, что как о личности не думал вообще ни о ком. Карл — это рот, открытый рот, непрестанно его критикующий. Отец — пара глаз, не пожирающих его, как глаза той же Дженни, но глаз молящих, скорбных, упрашивающих его подчиниться собственной — и Карла — удушающей тирании. «Кабы я мог только сменить табличку „Фелер и сын“ на „Фелер и сыновья“… — взывал к нему отец. — Ох, Рой, да за одно это я готов заплатить любую цену».

Мысли Роя обратились к матери — пара рук, молитвенно сложенных рук, влажных рук, рук говорящих и умоляющих: «Рой, Рой, мы больше тебя не увидим, когда же ты уедешь из того города и вернешься в родной дом? Рой!»

Потом он подумал о Бекки, и сердце его учащенно забилось. О ней он может размышлять целиком, как о личности. Он увидел ее бегущей стремглав ему навстречу, счастливой оттого, что он пришел. И недели не проходило, чтобы он ее не навестил, к черту Дороти и ее жениха-подкаблучника! — он не пропустит ни одного уик-энда, чтобы не повидать свою Бекки. Никогда. Он будет носить ей подарки, тратиться, сколько пожелает, а они пусть отправляются к дьяволу!

Несмотря на то что вызовов по Семьдесят седьмому было предостаточно, вечер тянулся медленно. Из страха накликать беду он не решался запросить у оператора код номер семь: вдруг вместо обеденного перерыва их наградят вызовом. В желудке урчало. Сегодня без ленча было никак нельзя.

— Запроси семерку, — сказал Рольф.

— Двенадцать-А-Пять запрашивает код номер семь, находимся близ участка, — произнес Рой, жалея, что не захватил с собой чего-либо более привлекательного, чем сандвич с сыром. До получки оставалось всего ничего, стало быть, наступившее безденежье не позволяло раскошеливаться на обед.

Плохо, что на Семьдесят седьмой так мало «кормушек». Давно уже прошли те времена, когда он считал бесплатную закуску чем-то «непрофессиональным» и зазорным для полицейского. Так питаются все, и владельцы ресторанов не протестуют. Когда бы им не хотелось видеть у себя в заведении полицейских, они бы вели себя иначе. Да только у них с Рольфом в этом районе все равно нет такого местечка, где бы их накормили хотя б со скидкой, если уж не задарма.

— Двенадцать-А-Пять, продолжайте патрулирование, — сказал оператор, — и примите вызов: ищите женщину, источник неприятностей неизвестен, восточная сторона Девяносто второй улицы, одиннадцать-ноль-четыре, код номер два.