Читаем без скачивания Княжий суд - Корчевский Юрий Григорьевич

— Чудно ты меня называешь — Сергей. Я Сергий.

— Прости, Сергий, оговорился. Ну что — еще по одной?

— Не откажусь, понравилось вино. Давай за Федора Кучецкого тост поднимем, за ум его светлый — пусть здравствует сто лет.

— Давай. Хороший человек, не раз меня выручал в трудной ситуации.

Мы выпили, закусили.

— Наслышан я уже о прежнем наместнике, — продолжил разговор боярин. — То ставленник телепневский. Нам же с тобой в мире и согласии жить нужно, делить нам нечего.

— И я такожды думаю.

За столом, не спеша, мы обговорили многие вопросы, разделили сферы влияния. И с тех пор работалось мне легко, по любому вопросу мы находили компромисс, устраивающий обоих. И в Москву иногда ездили вместе — так оно и удобнее, и безопаснее.

Поскольку к осени итальянцы закончили отделку дома, я выбрался в Вологду и перевез Елену в Охлопково — со служанками и личными вещами. Но сына Василия пока в Вологде оставил — дом там, земли вотчинные, холопы. А парень уже большой и должен сам учиться управлять хозяйством. С ним и десяток ратников остался. Случись война — да с теми же литовцами, на сборы готовым пойдет: людно, оружно и конно, как велит государь.

Конечно, я не собирался бросать его без пригляда. Наказал строго-настрого: «Будет сложно — не руби с плеча, подумай прежде. Не сможешь что-то решить сам — приезжай ко мне, вместе обмозгуем. Не забывай — под тобой две сотни людей, и от твоих решений зависит, как они будут жить и что есть».

— Слушаюсь, отец. Я уж освоился.

Эх, молодо-зелено. Пока сам шишек не набьешь да опыта не наберешься, мудрости и осторожности не прибавится.

Елена по приезду сразу взялась за обустройство дома — ковры, занавеси, рюшечки разные. Хоть и не в Коломне барский дом был, но теперь я мог видеться с женой пару раз в неделю. Ничего, крепость отстроят — в Коломну перевезу. За каменными стенами дом поставлю.

А пока я бродил по пустым и оттого гулким комнатам, обсуждая с Леной, какую мебель и где ставить будем. Ну, мебель — это громко сказано, но заказать у купцов кое-что на свой вкус можно. Я еще летом для кабинета своего обстановку заказал — стол, конторку, кресла, шкаф книжный. А в подвале кузнец в глухую комнату — без окошек и продыхов — поставил толстую железную дверь. Здесь я решил хранилище для ценностей оборудовать. Надо же где-то деньги хранить да золотую и серебряную утварь, а может быть — и бумаги ценные.

Жизнь как-то начала налаживаться.

После переезда в Охлопково суетно и необустроенно поначалу в деревне было. Пришлось имение обустраивать, людей набирать. Все — с перерывами и осложнениями. Вначале — козни завистливого соседа, боярина Никифорова, сражение с отрядом татар, потом — Коломна с интригами Шклядина и Телепнева. Да и к Коломне самой проблем хватало: стройка крепости, воинская изба тесная, да и ту отстраивать заново пришлось, набирать и обучать дружину, пушки для крепости раздобыть. В общем, скучать не приходилось. Два года — даже с гаком — только и делал, что строил, что-то создавал, чего-то добивался, хлопотал, получая шишки на свою голову. Суетно. А что в награду?

Вот как-то снова повстречался мне митрополит коломенский, Вассиан, и после краткой беседы о делах житейских сказал:

— Не любишь ты людей, князь.

Я поначалу оторопел. Как же так? Избы для холопов в Охлопкове построил, воинские избы поставил. Да что люди — я лошадям успел конюшни выстроить, чтобы не мокли и не мерзли. И люди мои все одеты и сыты, что далеко не у всех бояр случалось.

И только я собрался рот открыть для ответа, как митрополит, предугадав мой ответ, спокойно продолжил:

— Знаю, о телесном людей своих немало печешься: холопы твои и воины обихожены, не голодает никто, и у всех крыша над головой. А о душах их грешных некому радеть. Слабых в вере, а особливо оступившихся поддержать надобно, чтобы дальше не пали, в объятия диаволу. О сирых и немощных некому скорбеть и заступиться! Думаешь ли о сием в суете дней? Вот и церкви в усадьбе твоей нет.

— Так не успел еще, владыко. Почитай, на месте трех изб острог возвел, а потом — сюда, в Коломну воеводой направили.

— Не прощаешь ты людей своих. Вот и служивых шклядинских — в Москву, в Разбойный приказ свез, боярин по дороге Богу душу отдал — не доглядела, значит, охрана твоя.

— То не моя вина, сами на мою жизнь покусились да заговор учинили.

— Милосерднее к людям быть надо, прощать грехи. Где ты один грех простишь, Бог тебе — два. Будешь милостив к падшим, тогда и к тебе Господь наш милость явит. Затепли свечку пред алтарем за души людей православных, жизнями своими полнящих чашу жертвенности по неразумию и слабости своей, и тебе воздастся!

Митрополит осенил меня крестным знамением и пошел себе дальше. А меня сначала злость разобрала. Ведь без малого жизни не лишился. Однако же — Шклядин свое уже получил в виде отравленной стрелы, а к остальным я не питал ни злости, ни ненависти. Таких, пожалуй, и простить можно. Хотя все равно не по душе мне это. В церковь хожу, христианин, но я воин, и злу оружием противостоять должен, а не подставлять вторую щеку, если ударили по первой. И я не был бы тем, кем стал — боярином, князем, если бы спускал обиды.

Гордыня ли это? Я склонялся к тому, что это самозащита.

Меж тем тучи на горизонте снова начали сгущаться.

До меня дошли слухи, что на правом берегу реки Суры, притоке Волги, в двухстах верстах от Казани, поставили все-таки деревянную крепость Василь-город, впоследствии переименованную в Васильсурск. Значит, государь не отказался от намерения усмирить Казань. Сам я там не был, но, по словам купцов, город сильно укреплен.

Столица татарская окружена деревянными стенами с пятнадцатью башнями, а перед стенами — ров, шириной до семи и глубиной до пятнадцати метров. Внутри — кремль, обнесенный дубовой стеной с восемью башнями. И пушки на обеих стенах.

А самая главная сила — конница татарская. Делится она на две части: легковооруженные — это своего рода ополчение из пастухов и прочего простого люда, вооруженных луками и саблями. Их пускают вперед. Крутя перед неприятелем «карусель», они осыпают его градом стрел, нанося урон и расстраивая его ряды. А только потом в бой вступает тяжеловооруженная конница — своего рода костяк войска хана.

Она формируется из татарской элиты — эмиров, мурз, уланов, а также мелкой служилой знати — батыров и военных слуг, называемых татарами «чура». В отличие от простолюдинов, идущих в бой без доспехов, имеющих в лучшем случае тегиляи — бумазейные халаты, в подкладку которых вшивали железную проволоку, эти воины имели брони — куяки, юшманы, ко-лонтари, бехтерцы. Голову защищали стальные шлемы — мисюрки, в виде плоской шапочки с железными наушами и железной сеткой, прикрывающей лицо и шею. У богатых — шлемы-ерихонки: высокие, конические с наушниками, назатыльниками и козырьками с опускающимся наносником.

На вооружении татарские конники имели копья длиной до трех-четырех метров с четырехгранным закаленным наконечником, которым легче пробить защиту противника, а также сабли и ножи. Изредка применяли боевые топоры и шестоперы. Лошади у такой конницы были рослые, под высоким седлом арчаком, также закрытые в бою броней — чалдаром, укрывающей морду и грудь коня. Такая конница не уступала европейской рыцарской, но, в отличие от них, никогда не шла в бой в первых рядах. Сначала в бой вступали конные лучники, а затем оборона противника проламывалась сим железным кулаком. Бились татары умело, яростно и зло.

Брал ли в расчет государь эти обстоятельства, подсказывали ли их ему воеводы, я не знал. Но по весне 1524 года, когда уже просохли дороги, государь снова объявил о предстоящем походе на Казань.

И закипела подготовка к походу. Проверялось оружие, готовились стрелы, целыми возами собиралось продовольствие, изготавливался порох для пушек и пищалей, лилась картечь свинцовая, ядра каменные и чугунные, ремонтировался такелаж на судах.

Решено было идти на супостата тремя большими группами: водным путем везти пушки и часть пехоты; командовал этой флотилией князь Иван Палецкий. Вторая рать, пехота — ополченцы и стрельцы, воеводой которой был Иван Вельский, шла через земли черемисов. Третья рать — конная, наиболее мобильная, была разделена на полки, во главе которых были свои воеводы.