Если это действительно так, будет нечестно винить ее.
Сколько раз она пыталась объяснить ему вещи, о которых он и слышать не хотел!
Все же, честно это было или нет, он осуждал ее.
Его внезапно охватила холодная ярость. Значит, его сначала используют, а потом отшвырнут за ненадобностью, так, что ли? Несколько поцелуйчиков, немного пошептаться в темноте, пару раз потанцевать, а потом — прощай? Очевидно, таков был се план с самого начала. Оглядываясь назад, вспоминая, что именно она говорила и делала, он все же отдавал ей должное — она была последовательна. Она ни разу не пообещала ему больше, чем уже дала. Это его собственное упрямство, его нежелание считаться с реальностью породили пустые надежды. Вины Синтии в этом нет никакой.
Однако признание этой очевидной истины не улучшило его настроения.
Только вчера Синтия уверила его, что не станет заманивать мистера Эллсуорта. Но всего днем раньше она призналась, что хочет стать богатой. Потом она стала уверять его, что это было ложью. Так где же ложь, а где правда? Его сердце давало один ответ, а факты говорили о другом.
Дерек еще раз прочитал злосчастную записку, морщась от отвращения. Тьфу! Что за мелодрама! Встреча в полночь в оранжерее! Назначить свидание в оранжерее, да еще в такое время, мог только ребенок, играющий в привидения или шпионов. Он сердито скомкал записку и с силой швырнул ее в мусорную корзину, вернув туда, где ей и было место.
Он уже был на середине лестницы по дороге в свою спальню, когда ему вдруг пришло в голову, что Синтии придется провести долгий час в холодной оранжерее, напрасно поджидая Джона Эллсуорта. Дерек невесело рассмеялся.
Что ж, пусть это послужит ей уроком. Ей следовало хорошенько подумать, прежде чем посылать неподписанную записку такому простаку, как Эллсуорт. Ее попытка соблюсти приличия обернулась против нее.
Была, впрочем, и еще одна причина, по которой интрижка Синтии провалилась. Она не знает, что Дерек перехватил записку, что ее тайное вероломство разоблачено. Он мог бы на что угодно поспорить, что меньше всего она хотела бы, чтобы эта записка попала к нему.
Он остановился, держась за перила. Ему в голову пришла интересная мысль. Эллсуорт не знает, что Синтия будет Ждать его в оранжерее, а он знает. А Синтия об этом не догадывается. Он неожиданно появится в оранжерее вместо Эллсуорта и застанет ее врасплох. Надо подумать, стоит ли это делать? Верно, стоит. Следует преподнести ей урок. Неприятный, но поучительный.
Возможность огорошить Синтию была заманчива. Задумчиво потирая подбородок, он вошел к себе в комнату.
Что произойдет, когда он застанет се в оранжерее среди ночи одну, ожидающую встречи с кем-то? Притворится ли она, что не замышляла ничего недозволенного? Или будет вести себя вызывающе и напомнит ему, что всегда говорила о том, что никогда не будет ему принадлежать? А может, начнет плакать и просить прощения? Или обернет все против него и потребует, чтобы он сказал, что делает в оранжерее? Или устроит сцену, в которой смешает все это в одну кучу?
Был только один способ все узнать.
Неожиданно он увидел себя в зеркале гардероба и, нахмурившись, стал изучать свое лицо. Если все, что ему хотелось, — это разоблачить неблаговидную игру Синтии, лучше всего, если он появится в оранжерее неожиданно. Но как?
Отличительной чертой любой оранжереи были огромные окна от пола до потолка с двух сторон. Она наверняка будет наблюдать в эти окна за его появлением. А он совсем не похож на Джона Эллсуорта.
Однако люди в большинстве случаев видят то, что ожидают увидеть. Под покровом темноты он может сойти за Эллсуорта, особенно если закутается в длинный плащ. Ведь она будет ждать, что появится Эллсуорт.
У него была более мощная, чем у Эллсуорта, фигура, и ростом он был значительно выше. Но когда Дерек надел плащ, то обнаружил, что он довольно хорошо скрыл эти особенности своего телосложения. Под плащом у него могла быть какая угодно фигура, а длина плаща позволяла ему скрыть свой рост — он просто подойдет к оранжерее на немного согнутых коленях и таким образом станет на несколько дюймов ниже. Шляпу он надвинул низко на лоб. В этом наряде он был больше похож на разбойника, чем на любовника, отправляющегося на свидание, но, возможно, это было к лучшему. Он надеялся, что его вид наведет на нее страх.
Синтия заслужила, чтобы ее хорошенько напугали.
Полный решимости, он спустился вниз и выскользнул в ночь. Было гораздо холоднее, чем накануне. Гравий хрустел у него под ногами, когда он шел по аккуратным дорожкам, пересекавшим любимый розарий герцогини. Освещенные луной голые кусты выглядели уныло.
За розарием на небольшом холме и была расположена оранжерея. Она представляла собой романтическое сооружение, смутно напоминавшее греческий храм. Впечатление храма усиливалось тем, что оранжерея стояла отдельно от всех других строений усадьбы и к ней можно было подойти только по узкой тропинке. Дерек вдруг вспомнил увиденный где-то рисунок: одинокий паломник, приближающийся к Парфенону. Попытка идти на согнутых коленях, чтобы уменьшить свой рост, еще больше увеличивала сходство с этим рисунком, и Дерек горько усмехнулся. Поднимаясь вверх по холму, он даже почувствовал, что в руке должен был бы держать либо палочку благовоний, либо пучок колосьев пшеницы. Храм, то есть оранжерея встретила его темными высокими окнами, черневшими на фоне более светлых стен.
У входа тропинку окаймляли какие-то кусты. Никаких признаков жизни он не обнаружил. Вблизи оранжерея, одиноко стоящая на вершине холма, казалась больше и выше.
Но, подойдя совсем близко, он увидел: что-то, что издали казалось храмом, на самом деле было одной длинной комнатой с таким количеством окон, которое только были способны выдержать стены.
Задвижка поддалась сразу же, как только Дерек до нее дотронулся. Стараясь не шуметь, он вошел и тихо прикрыл за собой дверь.
Воздух в оранжерее оказался неожиданно теплым. Таким теплым, словно здесь обитали не растения, а люди. По сравнению с холодной зимней ночью в оранжерее было настолько тепло, что он даже почувствовал, как приятно стали гореть щеки.
А затем в нос ему ударили такие ароматы, которых он никак не ожидал. Так, наверно, пахнет в раю, подумал он.
Дерек невольно стал принюхиваться. Вдоль стен в цветочных горшках стояли невысокие деревца, но их было великое множество: лимонные и лаймовые, апельсиновые и еще апельсиновые… Аромат источали и фрукты, и цветы, притом — что было совершенно невероятно — некоторые деревья одновременно и цвели, и плодоносили. Ничего подобного он никогда не видел. Или, вернее, никогда не вдыхал такого аромата.
