которые всегда кажутся героическими». На острове Шалаурова Куваев нашёл остатки старинных жилищ – предположительно тех самых онкилонов, о которых геолог, академик Владимир Обручев написал роман «Земля Санникова». На мысу Шалаурова Изба Куваев наблюдал носатые каменные фигуры – в точности как на острове Пасхи: «Эти каменные фигуры наверняка были точно взяты оттуда и неведомой транспортировкой перекинуты на чукотский берег. Вблизи это впечатление ещё более усиливалось. Мы забыли про лодку, про мотор и защёлкали фотоаппаратами». Снимков не сохранилось – на обратном пути лодку захлестнуло волной, фотоаппарат долго плавал в солёной воде, плёнка погибла. Но пустого фантазирования за Куваевым не водилось. Уже после его смерти появились сообщения о находках подобных фигур на одном из островов Карского моря, на канадском острове Виктория… Внятного объяснения удивительному сходству фигур, стоящих на столь удалённых друг от друга островах Мирового океана, нет до сих пор.
Когда Олег Куваев и его напарник добрались до мыса Биллингса, к ним поначалу отнеслись с подозрением: не то беглые арестанты, не то шпионы. Потом разобрались. В посёлке был праздник. Местные красотки расправились с местным донжуаном – «прокусили щёку и разорвали рот», случайный собутыльник кинулся на куваевского напарника с ножом, так что Олегу пришлось швырять агрессору шубу в лицо… На обратном пути мотор глох, приходилось подсасывать топливо ртом. Напарник Женя, наглотавшись бензина, отравился, и «темнокожий бог тундры в меховой одежде» промывал ему желудок народными чукотскими методами. Такой, в представлении Куваева, и должна быть настоящая работа для настоящих парней.
Большую часть 1963 года – с февраля по сентябрь – Олег Куваев снова проводит в полях. Для исследования строения дна Ледовитого океана он решает использовать самолёт Ан-2. Для «аннушки» это было внове: радиус действия невелик, навигационные приборы несовершенны, инструкции запрещали полёты на одномоторных самолётах над океаном. «Сложно было решиться, а тем более проводить гравиметрические измерения на значительном удалении от берега, потому что это было и опасно, работать ведь приходилось на льду, рискуя по нескольку раз в день при посадках и взлётах. К тому же в нашей практике это было впервые… Но такие работы были очень нужны», – вспоминал академик Николай Шило. Полярная авиация дала «добро» – с условием дооборудования самолёта и увеличения численности экипажа. На «аннушке» Куваев и его коллеги два месяца летали над морем, ночевали на полярных аэродромах, садились туда, где тремя десятками лет раньше приледнялись спасители челюскинцев. Самолёт напоминал цыганскую кибитку: «К потолку привязана алюминиевая лестница. За лестницу заткнуты две пары валенок и гитара, вышедшая из строя: от мороза полопались струны. Спальные мешки и полярная палатка КАПШ-1 валяются в хвостовом отсеке. Вход в пилотскую кабину загораживают бочки с запасным бензином… Приборы висят на растяжках: они боятся тряски». Не обошлось без экстремальных ситуаций: «Попадается невероятно малая льдина… Весь экипаж вымерял эту льдину шагами от края до края, и, когда уже всё было вымерено, самолёт долго, как раненый, кружился у края торосов, пока не развернулся так, что хвост чуть не касался зелёных глыб». Мотор ревел, набирая обороты, казалось: ещё секунда, и он рассыпется на куски. Но вот самолёт рванулся и взмыл – почти вертикально. Всего Куваев «залепил» 62 посадки на льды Восточно-Сибирского и Чукотского морей, в проливе Лонга и к северу от острова Врангеля.
Потом исполнил давнюю мечту – добрался до острова Врангеля. Здесь провёл весну, объехал на собаках всё побережье (рассказ «Старый-престарый способ дороги») и даже схватил воспаление лёгких из-за того, что, взмокнув от бега, сбрасывал кухлянку («Чуть-чуть невесёлый рассказ»). Вылечился, впрочем, быстро.
В июне – июле – трёхсоткилометровый сплав по Амгуэме к морю. Затем – тысячекилометровый поход вдоль северного побережья Чукотки до Уэлена (самый восточный населённый пункт Евразии) и дальше на юг на старой байдаре из моржовых шкур: «Одна дырка… была даже не заплатана, а заткнута кусочком моржового сала. Тот кусочек приходилось часто обновлять, потому что его выедали собаки».
В 1964-м Олег Куваев в последний раз отправился в поля – на этот раз в низовья Колымы. Геофизической съёмкой закрыл изрядное белое пятно между устьями Колымы и Индигирки. Познакомился с рыбаком Петром Щеласовым – прототипом Мельпомена из рассказа «Через триста лет после радуги» и романа «Правила бегства». Позже академик Николай Шило вспоминал в беседе с журналистом, другом Куваева Владимиром Курбатовым: «Куваев провёл очень важные качественно выполненные гравиметрические разрезы и сумел сделать по ним далекоидущие выводы. Данные замеров позволили ему поставить под сомнение единство одной из геологических структур (бывший Колымский срединный массив)… Ценность работ, проведённых Олегом Михайловичем и нашим институтом, несомненна… Мы впервые заглянули в глубины Колымской низменности и шельфа окружающих Чукотку морей… Работа фундаментальная, сложная и смелая… Нижнеколымская низменность вообще была белым пятном. Что там за структуры? Куда уходит Яно-Колымская золотая провинция? Ответить на эти вопросы было чрезвычайно важно…»
Джек Лондон называл себя «моряком в седле» – Олега Куваева можно назвать «геологом в седле». И не только в седле: на собачьей упряжке, на шлюпке, на «кукурузнике», садящемся прямо на бронежилет Ледовитого океана… «Пятидесятые и начало шестидесятых годов на Чукотке были, вероятно, последними годами экзотической геологии, ибо и в этой науке всё большее место занимают трезвый расчёт и возросшая материально-техническая база… Об этом уходящем времени, конечно, будут жалеть, как мы жалеем о времени парусных кораблей», – писал Куваев.
С Магаданом у него были непростые отношения – хватало и друзей, и недругов. В 1965 году он бросил науку и уехал из Магадана – причём не сказать, чтобы по-хорошему. В письмах клял здешних сплетников и активистов, по делу и не по делу прорабатывавших его на собраниях разного уровня… Позже, после выхода «Территории», именно в Магадане начал настоящую антикуваевскую кампанию выдающийся геолог северо-востока Василий Белый, обидевшийся на единственную фразу в романе, которую принял на свой счёт («Василий Феофаныч! Заткнись»). И всё-таки Куваев оказался здешним «гением места» (не единственным, конечно; у сравнительно юного Магадана, ведущего свою историю от основания в 1929 году Восточно-Эвенской культбазы, – богатейшие история и мифология). Сегодня Олег Куваев – один из главных литературных символов и города, и Колымы, и северо-востока страны в целом.
Магадан – хорошее место для того, чтобы попробовать убежать от самого себя. В 1960-х это было если не массовым, то достаточно распространённым явлением. «Однажды я уехал в Магадан…» – пел Высоцкий о своей поездке к другу – поэту Игорю Васильевичу Кохановскому, ещё раньше улетевшему из Москвы на Колыму и устроившемуся в газету «Магаданский комсомолец». Этот вектор бегства был типичным для многих. Если до ХХ съезда интеллигенция (и не только) нередко попадала сюда против своего желания, то потом ехали уже добровольно.
