Оконфузившегося профессора Лейста курские помещики прокляли, заклеймили и освистали. Коллеги сторонились, как будто он был носителем бубонной чумы.
Но упрямый немец Эрнест Егорович не сдался. Он продолжил свои полевые наблюдения над магнитными аномалиями на свои скромные средства – и вел их не год, не два, а больше десяти лет. К 1910 году в его архиве было около 200 тысяч показателей, полученных в результате 4121 наблюдения.
Его сольные экспедиции были полны сюрпризов. Курские помещики, ненавидевшие его лютой ненавистью, постоянно «стучали» на него в полицию, из-за чего профессор уже сбился со счета – сколько раз его арестовывали за бродяжничество «до выяснения обстоятельств». В годы первой русской революции бунтующие крестьяне приняли слонявшегося по полям бородатого барина за землемера и потребовали немедленно и по совести разделить конфискованную «восставшим народом» помещичью землю.
Но русский немец все равно упрямо приезжал в Курск каждую весну и вел исследования до осенних затяжных дождей.
И только в десятые годы Эрнест Егорович закончил, наконец, полевые исследования и занялся обобщением и осмыслением собранного уникального материала. Но тут началась война, а потом – революции.
В начале 1918 г. Лейст доложил о результатах своих исследований по изучению Курских магнитных аномалий на заседании в Физическом институте. После чего оставил готовую рукопись книги «Курская магнитная аномалия» своему другу профессору Петру Лазареву, попросив опубликовать ее в Академии наук – а сам уехал на лечение на курорт Наугейм-Бад в Германии. Да, да, тому самому профессору Лазареву, который появляется в этой книге не в первый, и даже не в третий раз.
Петр Лазарев
Хуже всего было то, что свой бесценный архив профессор Лейст увез с собой, намереваясь поработать над ним в Германии. Хуже – потому что в августе 1918 года профессор Эрнест Егорович Лейст скоропостижно скончался в Германии, а результат его почти 20-летней работы по замерам на территории Курской магнитной аномалии бесследно исчез.
Вторая часть этой детективной истории начинается с того, что через несколько месяцев после смерти Лейста в Москве появляются представители крупного консорциума из Берлина. Немцы пробиваются на прием к большевистским вождям, и на хорошем русском языке говорят примерно следующее – господа большевики, вашу власть никто не признает, но мы готовы разрушить круговую поруку этого всеобщего бойкота. За это руководство нашего концерна просит у Советской власти всего лишь концессию на право добычи полезных ископаемых в районе Курской магнитной аномалии. Лет эдак на десять, на льготных условиях. Что скажете, господа большевики?
При этом немцы особо и не скрывали, что – да, архив Лейста у них. Нет, они его не отдадут. И не поделятся. И не покажут. И даже одним глазком.
К чести большевиков надо признать, что они были кем угодно, только не дураками. Уже через несколько дней нарком торговли и промышленности Леонид Красин встречался с «российским душеприказчиком» недавно почившего профессора Лейста, известным физиком и геофизиком профессором Петром Лазаревым.
Леонид Красин
Петр Петрович все обстоятельно объяснил, а Красин, как профессиональный инженер-практик, практически все понял. Коллеги изучили рукопись, чтобы понять – какими же активами обладает молодая Советская республика. Как выяснилось – не очень большими. Рукопись Лейста носила общетеоретический характер, и содержала в основном общее описание магнитного поля в области Курской магнитной аномалии, но без всяких географических указаний и без числовых данных. Самые важные данные – сетка, наложенная на местность, оказались у немцев. И это было грустно, потому что у большевистского правительства был особый интерес к курскому железу. Он состоял в том, что Советская Россия потеряла не только бакинскую нефть и донецкий уголь – за границей оказалось и криворожская железная руда, самое большое и инфраструктурно освоенное месторождение Российской империи.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Поэтому по итогам встречи было принято решение вложиться в исследования аномалии организационно и финансово, перемерить все за Лейстом, и забить немцам баки. Если все делать с господдержкой, а не в одиночку, как Лейст, это займет не десять лет. А для этого необходимо создать специальную комиссию по Курской магнитной аномалии. Немцам же пока не будем говорить ни да, ни нет, придержим их на коротком поводке. Получится управиться своими силами – честь и хвала ученым молодой Республики. Нет – тогда уж придется отдавать концессию.
Это – на секунду! – осень 1918 года, в стране голод, разруха, Гражданская война и прочий «Юденич под Петроградом».
С тех пор и до самого финала за проблемой Курской магнитной аномалии пристально следили на самом верху, периодически выпуская разнообразные документы на эту тему, подписанные знакомыми автографами.
А дальше… Дальше началось то, что я называю «Калидонской охотой на железную руду».
Помните, в Древней Греции случались события, на которые съезжались чуть ли не все известные герои Эллады?
Поход за Золотым руном, например. Или Калидонская охота, собравшая всех, от Тезея до Ясона.
Так и здесь – Курская магнитная аномалия стала своеобразной воронкой, эдаким смерчем, втягивающим в себя чуть ли не всех героев этой книги.
Будущего профессора МГА Петра Лазарева, читавшего курс «Физические методы разведки рудных месторождений», московские физики не любили – за пронырливость и умение получать самые выгодные «подряды» на научную деятельность. Поэтому, когда пошел слух о создании новой комиссии, к работающему в Наркомпросе уже знакомому нам «профессору-боевику» Костицыну явилась делегация жалобщиков с вопросом: «Почему опять он?».
Костицын отправился решать вопрос к «старшему над наукой» в народном комиссариате, тогдашнему ректору МГА Дмитрию Артемьеву. Именно во время этого разговора и случилось то самое видение «большевик в облачении католического кардинала», о котором он рассказывал выше.
Артемьев, по своему обыкновению, ничего не решил, но это и не важно – КМА уже захватила Костицына в свою орбиту, и вскоре он состоял членом новообразованной Комиссии.
Владимир Александрович и Юлия Ивановна Костицыны. Париж, 1946 г.
Вот как он описывал работу Комиссии, собравшей множество гениев и считающих себя таковыми (в скобках – мои примечания):
Отмечу, что полемика на этом заседании, как и на последующих заседаниях, носила очень страстный и часто даже пристрастный характер. Когда Кисельников (будущий главный научный оппонент Губкина) начинал говорить, что причиной аномалии может быть только железо, Лазарев (будущий профессор МГА) с торжеством указывал на ферромагнитные сплавы платины с чем-то еще, осуществленные в лабораториях, и у хозяйственников сводило дыхание от перспективы иметь несколько миллионов тонн платины.
Ключанский (заведующий кафедрой горного искусства МГА) уличал Лазарева в неумении пользоваться магнитными приборами, а Лазарев — Ключанского: и то, и другое было верно. Только физик-экспериментатор Лазарев в два счета овладевал этой техникой, а профессор этой техники Ключанский, преподававший ее в Горной академии, оказался не способен ее одолеть.
На этом же первом заседании Кисельников обвинил Лазарева в том, что он имеет все результаты Лейста, но скрывает их для того, чтобы вытянуть деньги на новую съемку; к этому вопросу мне еще придется вернуться.
На том же заседании меня очень поразил А. Д. Архангельский (будущий декан геологического факультета Московской горной академии).
Андрей Архангельский
Когда Кисельников заговорил о том, что из работ авторитетнейшего русского геолога Карпинского с несомненностью вытекает нахождение кристаллических пород в Курской губернии на огромной глубине, Архангельский встал и развернул схему, основанную на ряде бурений. Из нее вытекало, что девон в Курской губернии вовсе не образует огромных толщ, а выклинивается, как оно потом и оказалось; доказательство было дано Архангельским с исключительной точностью и бесспорностью, но не убедило его оппонентов.
