— Они в белое одеты, — сообщил Кинтоки, отступив в сторону. — В тумане не видать.
— На звук я стрелять умею. Теперь на холод бы научиться, — фыркнул Садамицу.
— А поможет? — приподнял брови Урабэ. — Помнится, на проспекте Судзаку господин наш стрелял метко — но проку вышло немного.
С этими словами он выстрелил на шевеление какой-то тени в тумане — но либо тень была не той, что надо, либо ночная тварь успела увернуться: стрела загудела, впившись в дерево.
— Я вот думаю, — пробормотал Кинтоки, выставив меч перед собой и щурясь во внешнюю темноту, — а почему они не забрали господина вчера? Если сейчас готовы переть на лезвия и стрелы — то вчера-то им никто и не помешал бы…
— Правильно думаешь. Если готовы, значит, лечение может помочь. И недаром же нам приказали никого сюда не впускать.
Тут им на некоторое время стало не до разговоров: нечисть бросилась в комнату, ломая сёдзи. И оказалась по меньшей мере наполовину живой. Во всяком случае, делимой, повреждаемой, а значит — смертной. Почему-то драться было совсем не страшно. Ну почти не страшно. Вполовину не так страшно, как ждать.
— Ба, да их всего трое! — воскликнул Кинтоки, когда твари отступили в туман. — Нас, стало быть, больше, чем надо. Эй, Цуна, пробегись-ка по дому, да собери всех баб в ближней комнате. Что-то мне за них беспокойно…
Кинтоки был прав, конечно — нечисть, как они выяснили утром, страшно мстительна. Но вот что нападающих всего трое — это Кинтоки больше подбадривал себя и друзей, чем сам верил в преимущества их положения. Хотя защитники сражались изо всех сил, ни один из людей-пауков не был убит, а как на них все заживает — самураи уже знали. Сейчас залижут раны — и снова на приступ… А люди — устают. И их можно ранить или убить.
Но все-таки у врага что-то не получалось. Если дело дошло до драки — значит у них тоже все плохо.
Туман вдруг расступился — и в просвете показалась девица, вся одетая в белое, как сабурико; легкая, как лунный лучик.
— Она, — Садамицу шумно сглотнул. Урабэ натянул лук и выстрелил. Он умел стрелами снимать головы — но девица ловко отбила стрелу одним взмахом белого рукава.
— Отчего вы противитесь мне? — спросила она. — Я желаю вашему господину лишь добра.
— Оттого, — сказал Кинтоки, — что он твоего добра не желает.
— Позвольте ему самому сделать выбор: захочет он испить моей крови или нет…
— А потом язык и мужские причиндалы ему долой, — фыркнул гигант. — На кой пес сдалось такое бессмертие?
— Быть супругом богини — вовсе не то, что быть ее слугой, — улыбнулась девица.
— Вот пусть он сам встанет и сам скажет, что выбрал жену. Тогда пропустим.
— Он не встанет, пока этого не захочу я.
— Посмотрим, — сказал Урабэ, откладывая лук и берясь за меч. — Если он тебе нужен — ты должна будешь переступить через наши трупы для начала.
— Я переступлю, — улыбнулась женщина.
И в ответ ей пришел с неба высокий, за пределом голоса, почти за пределом инструмента, веселый звук древнего боевого напева.
Свиток 6
Минамото-но Райко познаёт сердце Будды, господин Тада-Мандзю получает желанный пост
Темнота была настолько плотной, что облегала лицо и тело. Когда Райко вдыхал ее, он чувствовал даже не запах, а вкус. Оглядываясь, он видел вход какое-то время — но свет совсем не проникал внутрь, даже на ладонь от входа не падал.
Райко пробирался ощупью вслед за красавицей, его пальцы погружались в глинистые, влажные стены, пронизанные корнями; по его лицу проскальзывало иногда что-то легкое, тонкое, как шелковые нити или женские волосы, несомые навстречу теплыми токами воздуха.
Тут все неправильно. Тут не должно быть зла. Просто земля, просто корни… даже смерть не такая уж страшная вещь, если все, до последней травинки, потом рождаются заново. Болезненная — трудно покидать то, к чему привязался сердцем, трудно оставлять тех, кто любит тебя и зависит от тебя — но не безнадежная. Слива отцветает быстро, но цветет каждый год, вновь и вновь. Кто добавил зло туда, где его не было?
— Твой прародитель, — раздался со всех сторон шепот. — Мужчина.
Райко сразу понял, что это говорит не дочь художника и не кто-то третий. Это сама земля шелестела голосом осыпающегося песка.
— Ваш божественный супруг? — спросил он. Голос звучал слабо, почти жалко.
— Предатель, — усмехнулась земля, раздаваясь в стороны. — Предатель и трус. И все вы таковы — от него и поныне.
Райко потерял стены, за которые держался — и сразу же почувствовал себя неуверенно. По дуновению теплого, влажного воздуха он понял, что здесь простор — но тьма не стала реже ни на мгновение. Дочь художника взяла его за руку и воскликнула, призывая кого-то:
— Кагуцути!
Вспыхнул огонь. Вялый, синий, он еле трепетал над сложенным у алтаря очагом. При его свете Райко сумел кое-как разглядеть пещеру — вернее, ничтожную часть ее, не более пяти шагов от одного края светлого круга до другого.
В темноте возникло шевеление — и Райко увидел внезапно, что они с дочерью художника со всех сторон окружены людьми. Бледные плоские лица таращились отовсюду, куда ни кинь взгляд — и ничего нельзя было прочесть по этим лицам, бесстрастным и безумным. Мужчины и женщины — одинаковые белые пятна, и дети отличаются от взрослых лишь ростом.
— Матушка, — сказала дочь художника, — я привела себе супруга.
…Муж отвернулся от нее. Если я отвернусь от ее служительницы… но какая разница? Мне не остаться в живых, в любом случае.
— Простите, госпожа. Я сожалею о вас и не испытываю к вам ненависти. Но я не возьму вас в жены.
— Ты полагаешь, — прошелестела темнота откуда-то из-под свода, — что твои желания что-то значат?
Сгусток тьмы спустился пониже. Райко увидел её. Даже не её — а её глаза: восемь плошек, отсвечивающих синим, каждая — с его ладонь размером. Потом он разглядел и всё остальное.
— Вы никогда не спрашиваете нас. И теперь, когда ты в нашей власти, мы не будем тебя спрашивать.
Сэйсё-доно… что бы вы сказали этому существу? Богине, превратившейся в чудовище? Мучающей других, потому что ее мучили? Может быть, вы бы нашли слова. У меня их нет. Я только знаю — теперь — точно знаю: это не справедливость. Так нельзя. Нельзя передавать дальше.
И тут откуда-то далеко… неизвестно как, но прорвался, просочился тоненький звук флейты. Райко поднял голову, узнав священную мелодию. Дочь художника почему-то вскрикнула и бросилась к нему на грудь, словно ища защиты, а огромная паучиха над алтарем засучила ножищами, защелкала жвалами — и зашевелились, заволновались толпы цутигумо, окружившие слабый огонь перед алтарем. Их бледные лица повернулись в одну сторону, как личики цветов к солнцу — и Райко, глянув туда, увидел вход, а у входа — Сэймэя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
