Читаем без скачивания Журналюга - Виктор Левашов

— Так оно и было. Покажи оригинал.

Как Лозовский и предполагал, это была ксерокопия очерка Степанова с пометками Кольцова и редакторской правкой Попова. Очерк заканчивался фразой, вписанной мелким скопческим почерком главного редактора «Российского курьера» вслед за последней фразой Степанова: «— Борис Федорович, вы счастливый человек?» «— Да, — ответил мне Христич. — Я счастливый человек, потому что оказался нужным России».

Лозовский сунул оригинал в бумагорезательную машину, нажал пусковую кнопку и подождал, пока ксерокопия превратится в бумажную лапшу.

— И что ты этим хочешь сказать? — поинтересовался Мартынов.

— Очерк Степанова не пойдет в следующем номере.

— Пойдет, — со вздохом возразил Мартынов. — У Попова он на контроле. Я ничего не могу сделать.

— Можешь, Гриша. И сделаешь. Нужно.

— Володя, я очень ценю нашу дружбу. Но войди в мое положение. На мне семья. Попов меня уволит. Он и так на меня зуб точит. А другой такой работы я не найду. Даже с половиной зарплаты. Сам знаешь, как сейчас: больше тридцати — отдыхай, старый. А мне уже полтинник. Так что… Сам понимаешь.

— Понимаю. Что ж, нет так нет, — равнодушно, сонно проговорил Лозовский. — Все имеет свои пределы. Почему дружба должна быть исключением? Извини, что расстроил тебя своей просьбой. Будь здоров, Гриша.

— Да погоди ты! — с досадой бросил Мартынов. — Вскочил! Все такие нервные стали! Чуть что — сразу вскочил!.. Что-то серьезное?

— Да.

— Очень?

— Очень.

— Объяснишь?

— Нет.

— Понял. Если я задержу сдачу очерка на три дня — может, хватит? Отправлю материал в досыл. В типографии, конечно, поднимут хай. Две полосы — в досыл! Но это я переживу. Трех дней хватит?

— Может, хватит. Может, не хватит. Если не хватит, что можно сделать?

— Только одно: вирус. Сейчас гуляет новый вирус. Slammer. Свирепая штука. Кибер-джихад. Но он не может выесть только одну статью. Поплывет вся база данных.

— Пусть поплывет.

— Мы сорвем выпуск номера. За все время у нас такого не было ни разу.

— Теперь будет.

— Черт. Уволит он меня. Как пить дать уволит. Ладно, Володя, сделаю. Для тебя — сделаю. Но ты постарайся уложиться в три дня, а?

— Постараюсь, — пообещал Лозовский. — А насчет уволит… Он уволит тебя в любом случае. Как только я уйду, следующим будешь ты.

— Ты хочешь уйти? — встревожился Мартынов.

— Нет. Но, возможно, придется.

— Плохо у нас в «Курьере», Володя, плохо. Прямо беда.

— Это полбеды, — возразил Лозовский. — В России у нас плохо — вот беда.

— Да, и в России. — Мартынов тоскливо посмотрел в окно. — Даже погода. Это погода? Это не погода, а какая-то муть.

— Знаешь, как говорит мой тесть? Погода зависит от настроения народа.

— А что? Очень может быть. Ладно, договорились. Сделаю. Гони из загона моих коз.

Но до загона Лозовский не дошел. В коридоре его перехватил Броверман, взял под руку и увлек на пятый этаж, куда журналисты «Курьера» никогда не заходили. Здесь располагалась какая-то крутая «лимитед», в торце у окна, выходящего на улицу Правды, было оборудовано место для курения — с современными креслами, даже с телевизором, который, впрочем, никогда не работал.

— Что происходит, Володя? — спросил Броверман, нервно закуривая.

— Тебе лучше знать, — ответил Лозовский. — Меня не было почти неделю. А что происходит?

— Сашу Костычева Попов уволил.

— За что? Опять закирял?

— Да нет, пришел слегка поддатый. Попов унюхал, сразу — приказ. Стас Шинкарев уволился.

— Когда?

— На следующий день после того как ты улетел в Тюмень.

— Со скандалом?

— Нет. Часа два сидел у Попова. Попов даже вышел его проводить. Сказал: «Стас, заглядывай, всегда рад тебя видеть».

— Ну, уволился. И что?

— Прилетал Кольцов.

— Знаю.

— Он купил типографию в Красногорске. Тоже знаешь?

— Нет. Знаю, что собирался.

— Купил, сейчас его юристы заканчивают оформление сделки.

— Чем это плохо? Будем печатать «Курьер» практически бесплатно.

— Другое плохо, Володя. Выдавливают нас из «Курьера». Вчера Попов предложил мне подать заявление по собственному желанию. И передать все дела его человеку. Ну, понимаешь, какие дела. Все завязки и рептильный фонд.

— Что ты ему ответил?

— А что я мог ему ответить? Ответил, что у меня нет никакого собственного желания уходить из «Курьера». Он сказал: не хотите уйти по-хорошему, уйдете по-плохому. Признайся: ты продал свой пакет акций «Курьера»? Только честно, Володя. Мы свои люди, я пойму.

— Савик, если я соберусь продать свой пакет, ты будешь первым, кто об этом узнает.

— Значит, не продал? Тогда в чем же дело? Попов чувствует себя полным хозяином положения. Почему?

— Кольцов купил у московских властей контрольный пакет наших акций. И, похоже, передал их Попову в доверительное управление.

— Это финиш, — сокрушенно заключил Броверман. — Все, финиш. Загнется «Курьер». Жалко. До слез жалко.

— Какие проблемы? — холодно удивился Лозовский. — Для тебя это бизнес. Займешься другим бизнесом. «Курьер» загнется? Ну, туда ему и дорога.

— Не думай обо мне хуже, чем я есть. Ты плохо сказал о «Курьере». Я понимаю, в редакции разброд, многие смотрят в рот Попову, тебе обидно. Не нужно обижаться, старина. Они люди. Все мы люди. И живем не как хотим, а как получается. Сентиментальным я стал. Старею. Но честно тебе скажу: мы с тобой сделали «Курьер», и это было лучшее в моей жизни. Ну так что, подавать мне заявление по собственному?

— Не спеши.

— Думаешь, можно что-нибудь сделать? — оживился Броверман.

— Попробуем. А получится или нет — это уж как повезет.

Добравшись наконец до загона, Лозовский повесил в шкаф дубленку и уселся в свое кресло.

— Прочитали? — спросил он, кивнув на телеграмму из Тюменского УВД и ксерокопию очерка Степанова, лежавшие на столе Регины.

— Да, — сказала она. — Прочитали.

— Мысли появились?

— Примерно две, — ответил Тюрин. — И обе плохие.

— Что ж, давайте подобьем бабки.

Дверь загона открылась, на пороге возникла Милена Броневая.

— Хай, коллеги! — весело поздоровалась она. — Лозовский, ты хотел сказать мне что-то приятное. Я просто умираю от любопытства!

Лозовский привык видеть Милену Броневую в черной коже, в ковбойских сапожках, которым явно не хватало шпор, и с сумкой вроде кавалерийского седла. Его даже тянуло иногда выглянуть в окно и посмотреть, где привязан ее конь.

Сегодня она была неузнаваема. Серо-жемчужного цвета элегантный костюмчик делового покроя с узкой юбкой длины вполне целомудренной, но все же позволяющей оценить стройность ножек. Белоснежное жабо, из пены которого прорастала длинная шея и маленькая головка с туго стянутыми узлом на затылке черными, мелко вьющимися волосами. Строгий макияж, никаких фенечек, даже перстней на ее руках стало меньше. Под мышкой — плоская сумочка из белой кожи со стильным золотым лейблом «Монблан».

— Милена, нет слов! — искренне восхитился Лозовский. — Ты прямо бизнес-леди!

— А я и есть бизнес-леди, — не без некоторого самодовольства подтвердила Милена. — Куратор культурных программ в пресс-службе очень нехилой фирмы.

— Какой?

— Не скажу. Узнаешь, когда я буду давать вам рекламу. Если буду.

Она с царственным видом опустилась в услужливо придвинутое Лозовским кресло, выложила из сумочки пачку сигарет и узкую золотую зажигалку и небрежным жестом подсунула по столу зажигалку к Лозовскому, давая ему возможность проявить галантность.

Лозовский с готовностью проявил галантность. Милена прикурила и свободно расположилась в кресле, положив ногу на ногу и покачивая белой туфелькой на кончиках пальцев.

— Кофе? — подключился к обслуживанию гостьи Тюрин.

— Не откажусь. Коллеги, а вы, оказывается, можете быть любезными. Это для меня приятная неожиданность.

— Мы всегда любезны, — запротестовал Лозовский. — Скажи, Петрович?

— Всегда, — сказал Тюрин. — Кроме как иногда.

— Но умело это скрывали.

Лозовский сокрушенно развел руками:

— Но ведь жизнь-то какая, Милена! Только успевай поворачиваться!

Регина презрительно фыркнула, извлекла из компьютера дискету и вышла, бросив с порога:

— Я в рирайте.

— Лозовский, почему ты не следишь за внешним видом своих сотрудников? — спросила Милена.

— Я плохо одет? — озадачился Тюрин. — Почему? Костюм? Галстук? Что не так?

— Петрович, я не про вас. С вами все давно ясно. Даже пиджак от Гуччи будет сидеть на вас, как китель. Я про Региночку. Эти рюшечки, юбки до пят. Так одевались в позапрошлом веке. У нее что, ноги кривые?

— Не знаю, какие у нее ноги, — не без труда сдерживаясь, ответил Лозовский. — Это меня не колышет. Меня колышет ее голова. А голова у нее в полном порядке.