Невозможно. Он заставил себя не спешить, сосредоточившись на гладком и притягательном животе, потом шелковистой коже бедра.
У нее перехватило дыхание. Она теряла рассудок.
– Скорее, – повторила она. – Я хочу… О, я хочу…
Ей хотелось узнать все и прямо сейчас. Она схватила его без церемоний, шепча ему на ухо о том, что ей было нужно, зажигая его, вознося их обоих все выше. Но Кристи не хотел спешки. Его путь был иным, а его медленный ход распалял ее еще больше: глубокие, пьянящие поцелуи; медленные, трепетные ласки и слова, в которых Энни улавливала пение страсти. «Это все настоящее, – повторяла она себе. – Кристи никогда не лжет; все это происходит на самом деле. Меня любят! Наконец-то это случилось!»
Наконец, наконец он вошел в нее. Она обхватила его, и они вздохнули вместе, разделяя облегчение и глубокое изумление. Неподвижно лежа, она ощущала сильное биение его пульса внутри своего тела.
– Я люблю тебя, – сказали они одновременно.
– Это не может быть плохо, – всхлипывала она, чувствуя себя как бы заново рожденной. – О, Кристи, ты знаешь, это не может быть плохо.
Он поцеловал ее в губы, двигаясь в ней, кладя конец разговору. Больше не было ничего, кроме безумных настойчивых ласк и прерывистых вздохов, болезненных, беспомощных стонов, музыка страсти – бесстыдной, безрассудной, рвущейся прямо из сердца. Земная любовь, ничего небесного. Развязка приближалась, Энни чувствовала Кристи, почти видела его, вторгающегося в нее, подходящего все ближе; это был девятый вал в ее штормовом море. Она хотела, чтобы волна захлестнула их обоих одновременно, и крепко прильнула к нему, как к якорю спасения.
Восхитительно, о, как восхитительно это сладчайшее и бесконечное погружение. Она перестала быть собой и превратилась в море, и Кристи тоже, и все это стало единым, все преобразилось в бесконечное текучее наслаждение, плавно катящееся и дробящееся, грубое и нежное. Из непреодолимой бездны она услышала его обессиленные вздохи:
– О Боже, Боже…
Ее сознание возвращалось постепенно, фрагментами. Когда оно наконец восстановилось, она подумала, что очень может быть, что он говорил буквально: он молился.
16
У Кристи волосы покрывали все тело. Чудесные светлые волосы, мягкие, как у ребенка, словно легкий пух, покрывавший его руки, грудь, длинные красивые ноги. Единственные места без волос, которые Энни удалось найти после долгого изучения были его живот и ягодицы. И плечи вверху. И нежная кожа с внутренней стороны рук, куда она любила его целовать.
«Я хочу, чтобы наступило лето». Эта мысль пришла к ней совершенно неожиданно, когда она сидела на пятках, обнаженная, на кровати Кристи, глядя на него, пока он спал. Она видела яркую, четкую картину, как он, обнаженный, лежит на залитом солнцем некошеном лугу. Она увидела себя, стоящую рядом с ним на коленях – как сейчас – осыпающую его цветами. Она украшала его ромашками и лютиками, колокольчиками и незабудками. Она бы сделала корону из клевера и водрузила ему на голову. Воткнула бы наперстянку и алые цветки куриной слепоты между пальцами ног. Маленький букет вероники для пупка. А для его дароносицы что-нибудь самое особенное… А, придумала. Ну конечно. Анютины глазки.
Зевок пришел на смену легкой улыбке. Ложась рядом с ним, она накрыла его золотистое тело пледом и сама завернулась в него, вздыхая с облегчением. Через минуту она крепко спала. Ей снились цветы.
***
Он ушел всего на несколько минут. Он оставил ее крепко спящей: теплой, прелестной, манящей под кипы одеял.
Сейчас она казалась еще более соблазнительной. Он подбросил дров в огонь, комната нагрелась в его отсутствие, и она сбросила с себя одеяла. Он на цыпочках подобрался ближе, поставил поднос, который принес из кухни, на ночной столик и так осторожно опустился рядом с ней на кровать, что матрац не шелохнулся. Она была похожа на бегунью в профиль: лежала на боку, локти и колени согнуты под разными углами. Обнаженная бегунья. У него был соблазн провести пальцем вдоль длинного восхитительного изгиба ее позвоночника, но он удержался, боясь разбудить ее; ему хотелось смотреть на нее еще и еще. Все в ней было для него идеалом красоты, от золотисто-каштановых волос, ярких, как пламя, на подушке, до розовых пяток ее длинных, стройных ног. Пламя свечей играло на ее лилейной коже золотыми бликами, и он опять почувствовал ее неземную нежность, хотя не касался ее. Изгиб локтя скрывал верхнюю часть груди, а поднятое бедро прикрывало вьющееся гнездышко волос у нее между ног. Стыдливая поза, в некотором роде классическая. Если бы он писал ее портрет, он бы поубавил скромности. Свет он оставил бы как есть, но ее левую руку поднял бы на полдюйма, чтобы показался розовый сосок. Да. И еще он немного развернул бы зад – нарисовал бы его в три четверти, потому что… ну, просто потому. Он улыбнулся и не смог побороть искушения легко провести пальцами по левой ягодице. Она не пошевелилась. У нее были ямочки на пояснице, по обе стороны от позвоночника, как раз подходящего размера для его большого пальца. Он легко надавил на ямочку. Пальцы на ее правой ноге шевельнулись. Интересный рефлекс. Он снова попробовал, с тем же результатом. Он стал искать другие места, которые могли быть связаны, – может, лопатка и подбородок, кто знает? – но тут она открыла глаза, повернула голову и увидела его рядом с собой. Ее сонная легкая улыбка проникла ему прямо в сердце.
– Масло, – заявил он ей. – Определенно, масло. Даже во сне ты слишком красочна для акварели.
– Что?
Она запустила руку под его облачение и погладила по груди.
– Можно я напишу твой портрет, Энни?
Она сонно поморгала.
– Я думаю, ты подразумеваешь обнаженную натуру.
– Конечно.
– М-м-м. А тебя не отлучат от церкви или что-то в этом роде?
– Мы не покажем картину епископу. – Он сказал это с улыбкой, но на самом деле ему не хотелось шутить о последствиях своей связи с Энни, нравственных или профессиональных.
– Ты сможешь написать мой портрет, если разрешишь мне нарисовать твой, – решила она, переворачиваясь в кровати. – У меня лучше получается пером и тушью, и у меня есть идея картины в пасторальном стиле. Ты и вокруг цветы.
– Хорошо.
Ее глаза мерцали – лукаво, как ему показалось. Она потянула его за лацкан и усадила на кровать, чтобы они могли поцеловаться. Это был нежный, медленный, неспешный поцелуй, такой, каким обмениваются, как он думал, женатые люди, когда любят друг друга. Приятная мысль. Как он будет ждать год, а то и больше, чтобы жениться на ней? Ужасная мысль.
– Я умираю с голоду.
У нее была привычка придавать словам двойное значение, он уже знал это и сейчас внимательно взглянул на нее, но, судя по всему, она говорила буквально.
