Следовало отдать должное его хозяину: строил он с явной оглядкой на смутные времена и таким образом, чтобы на ночь ворота усадьбы закрывались так, словно они были крепостными. И защищаться в ней тоже можно было не без успеха, используя при этом вооруженных работников и слуг.
Дело шло к вечеру, и капитан получил приказ подобрать место для ночлега полка. Увидев эту усадьбу, он решил, что теперь проблемы выбора уже не существует.
— Ну-ка, господа кабальеро, нанесем визит местным француженкам, — скомандовал капитан двум своим лейтенантам, и еще через мгновение авангардный эскадрон на аллюре ринулся к самозваной сельской крепости.
Тут же бросили стада четыре конных пастуха. Примчавшись к обводу построек, они оставили лошадей и друг за другом юркнули в какую-то щель. В страхе побросали свои мотыги четверо копошившихся неподалеку от ворот работников. Забежать за стены усадьбы они не успели, а потому заползли под две из четырех повозок — с сеном и бревнами, — которые почему-то стояли распряженными по обе стороны от ворот…
Однако испанцев они пока не интересовали. Идальго было ясно, что солдат в усадьбе нет, а прислуга и охрана в пять-шесть человек оказать им достойное сопротивление не в состоянии.
Капитан Ромеро и предположить не мог, что и конные пастухи, и работники, трусливо заползшие под повозки, и те шестеро вооруженных людей, что скрывались в высокой повозке, притрушенной сеном, и какое-то время оставались незамеченными — были воинами хорошо известного испанцам корпуса полковника Сирко.
Имя-то капитану было известно. Однако сам он, как и весь полк, впервые сталкивался с казаками, с их коварной тактикой ведения войны, их азиатской хитростью, с которой они привыкли встречать всякий открытый рыцарский наскок испанских кабальеро.
Не успел эскадрон лихо пройтись по мощеному двору огромной усадьбы, удивляясь тому, что она словно бы вымерла, а все двери и окна закрыты и забаррикадированы, как два десятка притаившихся в повозке, под повозками и в других укрытиях казаков расстреляли из пистолетов нескольких приотставших испанцев. Едва остальные испанцы опомнились, как казаки закатили повозки в ворота и, заклинив жердями колеса, завалили бревнами все пространство между ними.
Еще не понявшие толком, что произошло, испанцы носились между постройками, вызывая хозяев и призывая каждого, кто с оружием, выйти и сразиться. Однако выходить никто особенно не торопился. Первыми приняли вызов два казака, пристроившихся под повозками со своими маленькими пушчонками-фальконетами. Их ядра, вместе с пистолетным и ружейным залпом привратных стражей, внесли в ряды испанцев такую смуту, что те мигом оставили идею рыцарских поединков и ринулись назад, к воротам, чтобы поскорее вырваться из западни. И вот тогда грянули выстрелы всех, кто засел в усадьбе.
Вооруженные трофейными английскими ружьями — меткими и дальнобойными, — казаки появлялись везде: на крышах построек, в окошках чердаков, в дверях и окнах конюшен и прочих построек. Те из испанцев, кому удавалось ворваться в какое-либо строение, тотчас же погибали под ударами сабель, оглобель, кос и даже кузнечных молотов.
Не прошло и получаса, как весь эскадрон был истреблен. И пока Сирко, командовавший этим боем, вместе с двумя десятками своих казаков облачался в испанские латы и острогребневые шлемы, один из плененных лейтенантов, «подбадриваемый» казаками, обстоятельно сообщал ему, сколько сабель осталось в драгунском полку и где он сейчас находится. Но самое важное — сигналом к тому, что место для ночлега найдено, должны послужить звуки двух военных труб. Которые немедленно были обнаружены привязанными к седлам испанских трубачей.
— Прибыли офицеры из штаба принца де Конде, — неожиданно доложил сотник Илькун, когда переодетые в испанское платье казаки готовы были выступить навстречу полку пиренейцев.
— Что им нужно? — холодно поинтересовался полковник, удивляясь, как это штабисты умудрились избежать встречи с испанцами.
— Хотят поговорить с вами.
— Деньги они привезли?
— Они скорее привезут нам на растерзание свою королеву Анну Австрийскую, чем выплатят то, что мы честно отвоевали, — невольно проворчал Илькун.
— Только не трогай их королеву, — поморщился полковник. — Культ государыни — последнее, что многие из них, разуверившиеся в этой войне, еще по-настоящему чтут. Казаков поведешь ты. Я пока что проведу переговоры с французами и подготовлю нашу западню к новому бою.
— Славное местечко. И положили мы их тут немало, — окинул взором место побоища сотник. Казаки складывали на повозки трупы, собирали трофеи, опустошали кошельки павших, что мародерством уже не считалось. Они давно были предоставлены сами себе, а воевали, как и раньше, не за плату, а за честь.
Пока спешенных французов вели к Сирко в хозяйский особняк, они почти с ужасом наблюдали за тем, что происходило во дворе. Такого количества трупов на столь небольшом пространстве майору де Косьержу и пятерым его солдатам видеть еще не приходилось.
— Что это за Фермопилы вы здесь устроили, господин полковник? — с уважением спросил майор, увидев Сирко стоящим на крыльце.
— Фермопилы вам представится наблюдать приблизительно через час. Когда сюда подойдут остатки испанского полка.
Прихватив с собой пленного лейтенанта, сотник Илькун уже покинул усадьбу. Оставшиеся казаки спешно помогали вооружаться немногочисленной челяди этой усадьбы, сам хозяин которой третьи сутки пребывал в предсмертном состоянии.
— Ваши люди, переодетые в испанское, собираются заманить его сюда?
— Не только собираются, но и заманят.
— Но хочу напомнить, что у вас не было приказа удерживать эту усадьбу. Вы вправе оставить ее и отойти, избежав встречи с испанцами.
— Вправе, конечно, но ведь мы же на войне, а не на королевских маневрах. Уйдем мы, встретить их придется кому-то другому. К тому же нам не безразлична судьба людей, которым испанцы станут мстить за гибель эскадрона…
— Не возражаю, не возражаю, — предостерегающе замахал руками толстячок майор. Сам он вряд ли когда-либо принимал участие в настоящем бою, и все, что открывалось ему здесь, как и сама храбрость казаков, искренне поражало его. — Вы вправе сразиться. И поверьте: о том, что мы видели здесь, будет доложено лично главнокомандующему. Лично, полковник, можете положиться на меня. Это вопрос чести и долга.
— Как вам будет угодно, — с обескураживающим безразличием ответил Сирко.
— Но вести я привез не очень приятные, — мрачно молвил майор, выдержав скорбную паузу. — К сожалению, все усилия командующего ни к чему не привели. Правительство Франции, конечно, признает условия вашего договора… Но, к сожалению…
