Люди, стоявшие рядом, видели, как черненькая девочка обняла потерявшего сознание парня руками и ногами, как зверек, распахнула на нем рубашку и, как безумная, покрывала поцелуями его грудь.
Тот, кто дрался с ним, стоял тут же, растопырив руки, приоткрыв рот, в изумлении, жалости и печали глядя на бедную девчонку, что жилилась изо всех сил, тормошила кавалера, клевала его быстрыми губками, как павлиниха – хлебную корку.
Под губами стукнуло. Раз, другой.
– Я, черная пантера… из моего языка в тебя течет моя кровь… солнечная кровь…
Стук, еще стук.
И взрыв!
И полились ускользающие, мгновенно высыхающие слезы. Щеки обжигали его плечи, под ладонями тлела рубаха. Убегала прочь красота, ускользала, а взамен приходила усталость, и одиноко, далеко ото всех, за россыпью белых в ночи каменных могил, плакало тихое прощенье, уткнув лицо в руки и сгорбившись в нищих, старых тряпках, не в атласных нарядах. Череп! Скелет! И я, Фелисидад, – тоже череп и скелет! Но пока я жива – живо и любит сердце мое!
Сердце Рома стучало бешено и буйно. Сердце Рома танцевало безумную сальсу. У сердца выросли руки и ноги, они топали, стучали и махали, заплетались и расплетались и застывали, как под землей перевитые корни.
Фелисидад лежала на нем. Он – под ней.
Кладбище впервые видело такую любовь.
И кладбище выдохнуло: «Bien, ребята, я тоже люблю вас».
– «Скорая помощь»! «Скорая помощь»! – кричали, приплясывая, мальчишки, крутя в воздухе сыплющие холодные искры бенгальские огни.
От белой, с красным крестом, машины, вставшей поодаль, за деревьями, уже бежали к Фелисидад и Рому врачи с черными квадратными чемоданчиками, санитары с носилками, с железяками и стекляшками в вытянутых руках.
– Скорей! Скорей! А то они сейчас умрут! – вопили мальчишки и вертели бенгальскими огнями.
Когда врачи добежали до них, Фелисидад ничего не видела, не слышала. Лежала на Роме и обнимала его. Врачи отрывали ее от него, оттаскивали, задирали ей рукав, игла входила под кожу бережно и нежно, и текло, ускользало сумасшедшее сладкое лекарство, несущее покой, дарящее радость, – а бенгальские огни сгорели, и мальчишки зажгли новые.
Ром открыл глаза. Сердце стучало в нем так громко, что он оглох на миг.
Ему казалось, из груди вот-вот ударит вверх красный фонтан, под напором крови разорвется тонкая, жалкая кожа.
– Опоздали! Опоздали! Ожил! – кричали мальчишки и кувыркались в цветах, среди могил.
Мальчик в красных шортах, с черной челкой, подошел и положил Рому на грудь недоеденную шоколадную калаку.
– Вкусная, – сказал мальчик и подмигнул Рому. – Ты извини, я немного отъел.
На груди Рома лежала половина шоколадного скелета. Череп, грудь и руки. Ноги уже съедены. Темный шоколад таял от тепла тела, пачкал рубаху.
– Gracias.
Ром в ответ подмигнул ему.
Фелисидад, без чувств, усадили на могильную плиту, подносили к носу ватку с нашатырем.
Ром сам сел на земле. Изумленно следил, как угрюмый доктор в зеленом балахоне делает ему укол. Шоколадный скелетик свалился в траву.
– В амбулаторию! Живо!
Врач махнул рукой. Санитары подскочили с носилками.
«И понесут, как во гробе».
Ром встал, на удивленье легко.
– Я никуда не поеду! Спасибо!
– Что вы! Вы с ума сошли! Ложитесь на носилки!
– Я не лягу. Я здоров!
– В машину! В госпиталь! Там вам сделают кардиограмму. И тогда посмотрим, чего вы стоите с вашей храбростью!
Рому почудилось: был бы в руке доктора нож – отрезал бы Рому голову.
– Нет, честно, со мной все хорошо.
Он поискал глазами Фелисидад. Увидел. В мраморном гнезде – лохматая гневная птица. Смуглый клюв, пламенные глаза. Вот птица превратилась в ловкого ягуара и прыгнула навстречу ему.
– Ромито! Жив!
Обернулась к врачам. Зубы блестели. Волосы вокруг головы черной короной вставали.
– Никуда не поедем!
Обняла крепко. Он ее обнял.
Мальчишки плясали и пели:
– Опоздали! Опоздали!
И люди вокруг рукоплескали парню и девчонке, что отлично разыграли погребальный спектакль, притворились мертвыми, а потом обнимались и миловались тут, не хуже, чем в спальне. Вот пройдохи! Вот смельчаки!
И кидали люди на мрамор, на землю сырую, к ногам бойкой мучачи и бледного русоволосого парня деньги, в награду им, дерзким любовникам: монеты и купюры, и летели песо, опадали осенними листьями, и ускользала красота кладбищенской огнеглазой ночи, и утекало черным вином время, отпущенное людям на земле.
Глава 37. Охотник и зверь
Кафе Алисии встретило их кудрявым табачным дымом, вскриками, разлитым по столам вином, гитарным щекотливым перебором. Они не нашли ничего лучшего, как продолжить ночь Dia de los Muertos в кафе, где танцевала Фелисидад. Внутри Фелисидад звучало два голоса, когда они сюда ехали и шли через весь Мехико. Первый говорил так: «Зря ты своего парня ведешь сюда. Здесь опасно». Второй смеялся: «Испытай опасность. Ведь это же так весело!» Они вместе переступили порог, и это была хорошая примета.
Рома слегка покачивало, будто он выпил лишнего. Фелисидад вела его под руку. Морскими звездами вспыхивали рюмки в руках у дюжих черноглазых мачо. Двое влюбленных в углу согнулись над маленьким ноутбуком – парень показывал девчонке, должно быть, что-то смешное, она морщила нос и хихикала, прикрывая рот ладошкой, и во вьющихся усах, сизых перьях табачного дыма круглые и крупные серьги в ее смуглых ушах крутились золочеными велосипедными колесами.
Белобрысая Алисия увидела их издали. Вышла из-за барной стойки. Тоже покачиваясь, хромая, переваливаясь с ноги на ногу, еле удерживаясь на высоких каблуках, ловя воздух скрюченными пальцами, подошла к ним.
– Миленькие мои! Душеньки! – возвысила хриплый голос, стала похожа на хохлатку, пытающуюся мотнуть старым гребешком перед молодым петушком. – Какими же ветрами! Почтили Алисию! Не забыли!
Фелисидад осторожно прикоснулась губами к одной щеке Алисии, к другой.
– А это кто с тобой? Твой новый? Что бледненький такой? Как некормленый?
Фелисидад показала Алисии кулак и прошипела:
– Неновый! Мы уже давно! Заткнись, он понимает по-испански!
Алисия сделала круглые глаза. Повеяло перегаром и сладкими густыми духами.
– Что, иностранец?
Фелисидад грубо обняла Алисию за жилистую шею, притиснула лицо к ее лицу и жарко, сердито зашептала ей в ухо. Алисия отмахнулась, как от мухи.
– Понятно. Потанцуешь?
Фелисидад быстро, искоса, глянула на Рома. Ром водил глазами по внутренности кафе. Обычное кафе, много в Мехико таких. Ничего примечательного. Только запах опасности в прокуренном туманном воздухе. Опасность, самое пьяное вино на свете.
