— Ты. Возьми котел у чана, собери у всех продукты и свари похлебку.
На него с изумлением воззрился весь двор. Здесь явно не было принято думать о чужаках. А чужакам необходимо было завоевать право считаться своими. Здоровяк, мгновение помедлив, поднялся и пошел за котлом. Грон опустился на баранью шкуру и достал ложку. Несмотря на всю его выдержку, рот заполнила густая слюна. С восхода солнца он съел только по куску сыра и лепешки в ишачьем загоне. Грон зачерпнул варево из самой середины, там, где скопилось больше всего топленого жира, положил в рот, прожевал, глотнул и кивнул остальным. Ложки глухо зашлепали в котле.
Когда ложки аккуратно выскребли дно, к Грону, который уже давно кончил есть, но держал ложку в руке, давая насытиться остальным, ибо по казарменной традиции, когда десятник клал ложку, трапеза заканчивалась, подошел стражник и, вежливо поклонившись, передал, что его вызывает старший десятник.
Грон поднялся на ноги и, подождав, пока посланник достаточно удалится, оглядел свой десяток. Трое дезертиров, матрос-горгосец, четверо крестьян-южан, видимо согнанных с земли храмовыми управляющими, и пожилой, но еще крепкий ремесленник с наголо обритой головой. Он покачал головой — негусто для начала, потом ткнул пальцем в дезертира, сидящего слева.
— Ты будешь Первый. — Повел рукой по кругу. — Второй, Третий… — Закончив круг, он повернулся и, уже двинувшись, буркнул: — Посмотрим, проживете ли вы столько, чтобы я начал называть вас по-другому.
У старшего десятника была своя каморка, отгороженная от казарменного двора дощатой перегородкой. Когда Грон вошел, тот сидел у масляной лампы и, высунув от усердия язык, старательно выводил стилом на вощеной дощечке кривоватые буковки. Подняв глаза на Грона, он с облегчением отложил стило и кивнул на лавку:
— Садись.
Грон спокойно сел. Прежде чем начать разговор, старший достал обсидиановые щипчики и подровнял фитиль лампы, потом поерзал, почесал грудь и, откинувшись на замызганную подушку, в упор посмотрел на гостя:
— Значит, Грон.
Тот молча кивнул.
— Дезертир?
Грон молча мотнул головой. Десятник почесал бороду.
— Кто тебе разрешал кормить новичков, Грон?
Тот молча вздернул брови, демонстрируя удивление.
— Костер десятка — это семья, дом и храм стражника. Он может ненавидеть десятника и товарищей по десятку, но будет драться вместе с ними и защищать их спины, потому что ночью их обогревает один костер. — Старший пожевал губами и продолжил: — Первое тепло, которое получит новобранец на этом дворе, должно быть от костра десятка, а пока он не нашел своего десятка, он — ослиный навоз. Ты знаешь, нас называют шакалами. Так вот, шакалы могут выжить только в стае. Это тот урок, который должен быть накрепко вбит в голову каждого стражника.
Грон поднялся и почтительно поклонился:
— Я сожалею.
Десятник дернулся и ткнул рукой в сторону лавки:
— Сядь.
Потом опять почесался, достал не очень чистую тряпицу и шумно высморкался. По всему было видно, что ему было немного не по себе.
— Послушай, Грон, я не знаю, что тебе нужно в базарной страже, но ты не тот, кем кажешься большинству этих ослиных голов. — Он помолчал. — Мне рассказали, как ты справился с этими волками в ишачьем загоне, и я понимаю, что такой боец, как ты, мог бы найти место получше, чем базарная стража. Поэтому я хочу знать, что от тебя ожидать, пока ты будешь моим десятником.
«А этот толстый дядька совсем не так прост», — подумал Грон. Потом наклонился и хлопнул его по руке:
— Не беспокойся, старшой. — Он откинулся назад и отбросил показную почтительность. — У меня нет намерения ни вредить тебе, ни тем более занимать твое место. Ты прав, я не собираюсь надолго задерживаться в базарной страже, но я сделаю все, чтобы покинуть ее живым и здоровым, и с той репутацией, которая мне нужна. Так что, старшой, наши интересы по большей части совпадают. А что касается вероятного беспокойства, — Грон сделал паузу, — просто помни, что это ненадолго.
Старший десятник вновь пожевал губами и задумчиво кивнул:
— Что ж, посмотрим. — Он бросил взгляд на вощеную дощечку. — Завтра со своим десятком на охрану дальних пирсов. — И он кивнул Грону на дверь.
Грон вышел. Костры потухли и светились под ночным небом красными кругами углей. За спиной опять заскрипело стило. Грон вздохнул и не торопясь двинулся к своему костру. Надо бы запомнить этот день. Сегодня появился на свет его отряд.
Грон перескочил через край утеса и поднялся на ноги. В сотне ладоней внизу лежала долина Лейры, а в пяти милях к югу вздымал белокаменные стены блистательный Эллор. Его сияющий на фоне ослепительно синего моря овал, увенчанный золочеными куполами и шпилями верхнего города, портил расположенный на самом побережье пестрый нижний город — со всех сторон облепляющий, заметный даже отсюда базар. И все же, несмотря на столь неприглядный вид, столицей был именно базар. Эллор так навсегда и остался бы мелким заштатным городишком, если бы не удобная гавань, не широкая, спокойная река и не близость ко всем основным караванным путям. Грон опустил глаза ниже. Дорну, одному из дезертиров, оставалось не больше двух локтей до края утеса. Двое его приятелей также были очень близко. Дамир-горшечник, несмотря на возраст, выносливый, как мул, тоже преодолел больше половины утеса, горгосец наступал ему на пятки, а вот крестьяне застряли внизу. Все они уже были достаточно высоко, чтобы спрыгнуть, не переломав себе руки и ноги, и эта мысль, по-видимому, приводила в ужас седьмого и восьмого — двух крестьян, которые еще не заслужили имен.
Дорн, пыхтя, перевалился через край и, тяжело дыша, перевернулся на спину. Грон скинул с плеча ремень фляги и бросил ее Дорну, тот поймал ее, сел, набрал в рот воды, прополоскал и сплюнул. К этому моменту над краем показались руки Яга и Сиборна.
Когда на утес взобрались последние двое, на них было страшно смотреть. Больше всего они напоминали попорченную курагу. Дорн подошел к ним с флягой, но ни у того, ни у другого не осталось сил, чтобы даже протянуть руку.
— Поставь рядом, — негромко приказал Грон, и Дорн послушно поставил флягу у ноги седьмого и молча отошел.
Грон наклонился к восьмому:
— Как тебя зовут?
У того перехватило дыхание.
— Йогер… господин.
— Я не господин. — Грон повернулся к седьмому: — А тебя?
— Хирх я, Хирх.
Грон кивнул и вытащил маленькую клепсидру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
