Читаем без скачивания Сага о бедных Гольдманах - Елена Колина

Лиза любила подробно вспоминать, как все получилось. Она всегда все сама! Ну, правда, квартиры ей достались от родителей и от мужа, но ведь родители уехали, в общем-то бросили ее с Моней. Игорь умер, тоже в некотором роде оставил ее, и не одну, а с Инной Сергеевной... Можно было бы разменяться с ней, но как ее такую старую оставить одну без обожаемой Ксении!

Лиза посмотрела множество квартир: больших, красивых, в хорошем состоянии и полуразвалившихся – разных. Одна квартира была потрясающая, в объявлении особо было подчеркнуто: «два камина». Лиза еще не вошла в эту квартиру, еще только в машине номер дома сверяла с адресом на помятой бумажке, но уже решила, что будет здесь жить. Адрес был «Дворцовая набережная, дом №...». Два камина, белого и зеленого изразца. Белый камин с золочеными решетками, а зеленый с большими порталами... Лиза вышла на набережную и заплакала. К каминам прилагалось печное отопление. Кто мог подумать, что в наше время может быть печное отопление и не быть горячей воды... Петербург! После каминов как-то все остальное не ложилось на душу, ни на что не могла решиться, настроение испортилось, и азарт прошел. Лиза начала думать, что нет для нее квартиры, как вдруг поняла, что не нужны ей камины из чужой красивой жизни и есть только одно место, где она хочет жить. Она удивлялась: как она не вспомнила о доме своего детства... Улица Троицкая, Толстовский дом. В Лизином детстве там жил дядя Наум с тетей Раей, а совсем давно – Маня с Моней, Лизины молодые родители и родилась она сама.

Когда Лиза вошла во двор Толстовского дома, взглянула на раскачивающиеся от ветра старинные фонари, она поняла, что согласится на любую квартиру. Только бы здесь. Она не сразу вспомнила квартиру родственников, сама не пошла, попросила в агентстве узнать, кто там сейчас обитает. Оказалось, что Гольдманы давно уже съехали, а квартира предлагается к расселению. Сделку совершили очень быстро, и через три месяца Лиза уже вводила плачущего Моню туда, где прошли двадцать лет его жизни.

– Может, мне в комнате Немы поселиться? – робко спросил дед, обойдя квартиру. – Не жирно мне будет такая зала?

– Живи где хочешь, – ответила Лиза.

Моня подумал-подумал, походил еще по комнатам, к каждой примерился, прислушался к чему-то в себе.

– Приемник мой сюда заносите! – крикнул он грузчикам, показывая на бывшую свою двенадцатиметровую комнату.

– По сравнению с моим возрастом двадцать лет не такой уж слишком большой срок, дорогая Инна Сергевна, – разливался соловьем Моня за вечерним чаем. – Но какие двадцать лет? Здесь еще была жива мама, здесь мы с Немкой поссорились из-за брошки, как два гопника... да... хотя он был, конечно, не прав... Здесь мы с Манечкой жили, Костя родился, Лизочка...

Ксения просила его каждый вечер:

– Дедусик, расскажи из прошлой жизни...

– Разве девочке может быть интересно, такие старые майсы[9], – кокетничал Моня, быстренько усаживаясь за стол.

– Господи, Ксения, зачем тебе истории про людей, которых ты никогда даже не видела! – рассердилась однажды Лиза, застав эти посиделки в третий раз на неделе. – Лучше бы почитала что-нибудь или уроки повторила.

– Уроки! – Шестнадцатилетняя Ксения возмутилась так, как будто Лиза предложила ей съесть собственную голову. – Я знаю, мамочка, тебе хочется, чтобы я была как наша отличница Женька Петрова, целыми днями зубрила уроки, а в перерывах что-нибудь умное читала. А знаешь ли ты, мамочка, что у всех отличников...

Тут Ксения сделала страшную паузу, и Лиза подумала: «Что?» – а дочь рявкнула:

– Морда чайником! А я у тебя вон какая хорошенькая!

Лиза затушила сигарету и потянула чемодан к подъезду. На звонок выскочила Ксения и с обиженным воплем: «Где ты шляешься! Я уже давно дома, смотри, как люди быстро ездят, знала я, что ты еле ползешь, но чтобы так, на полчаса позже меня приехала!» – опять бросилась на Лизу.

Ксения гордо выпячивала пышную грудь, обтягивала узкими джинсами совершенно дамского размера попку, и полнота казалась ей таким же очаровательным свойством собственной натуры, как и все остальное. А «все остальное» в Ксении было удивительно хорошо. Лиза не переставала поражаться, как могла она, серая мышка, произвести на свет такой безупречно качественный экземпляр типичной блондинки-красотки.

Самым удачным описанием внешности дочери был набор клише из дамских романчиков Анны Гориной. Почему из множества сомнительных произведений, наводнивших книжные прилавки, Ксения выбрала эту даже не особенно популярную Анну Горину, Лиза не знала. Заглянула однажды в зачитанный дочерью тонкий томик и брезгливо поморщилась! «Он целовал все, что попадалось на пути его губ, – шею, подбородок, губы, нос...» «Какая пошлейшая ерунда! – возмутилась Лиза. – Странно, если бы ему по очереди попались сначала шея, затем ноги». Ксения любила поесть за чтением, и захватанные жирными пальчиками шедевры валялись у нее повсюду, она даже в ванную с собой тащила маленькую книжечку с очередной длинноволосой дивой на обложке. «Золотые кудри, яркие пухлые губки, голубые глаза, светлые пушистые ресницы, невинный взгляд» – так описывала своих героинь ее любимая писательница, и все это в точности подходило Ксении. Лизе ее собственная асимметричная, кажущаяся небрежной прическа, тонкие, правильной формы брови и яркие губы стоили нудных часов в салоне красоты. Лиза ненавидела умащивать себя, удобрять, как почву, но в противном случае мышиного цвета волосы жалко свисали вокруг лица, брови кустились, и все Лизины сорок лет были тут как тут, надеты на подростковое тело. А вот дочка, не в пример ей самой, будет хороша всегда, любовно думала Лиза.

Свое детство она помнила как сгусток обид и недовольства собой, когда плохое настроение сменялось очень плохим, а Ксения так гармонично любила себя и окружающих, словно преподносила себя жизни как самый ценный подарок. «Мне повезло! – говорила она. – Мать у меня – лучший человек на земле, дед – самый клевый на свете, бабуля немножко зануда, но бывает и хуже, а сама я розовая и хорошенькая, как поросеночек».

Ксения действительно цвела бело-розовой прелестью, и считаться настоящей красавицей ей мешала лишь самодовольная грация молодого слоненка, которому из жалости похлопали за только что исполненный пластический этюд, а он, дурачок, поверил в искренность вежливых оваций и скачет, радостно притоптывая. Она даже на диетах сидела без надрыва, поигрывая с различными удобными ей в данный момент способами питания.

– Мамочка! – Ксения задохнулась от восторга, прижав к себе новую куртку. – Сейчас-сейчас, погоди, я ее померю с джинсами, с короткой юбкой, с длинной юбкой, с широкими брюками... – Она метнулась в свою комнату.

Из кухни в конце коридора спешил, шаркая, Моня. Как всегда после долгого перерыва, Лиза больно поразилась его птичьей хрупкости.

– Дед, Ольга тебе халат послала. – Лиза открыла чемодан.

Она всегда выдавала подарки в прихожей, надеясь его отвлечь, но дед с курса не сбивался. Натягивая халат, он немедленно приступил к отчету:

– Ты больше на меня дом не оставляй! Ксеня, например, ничего не ела, кроме апельсин огромных!

– Дед – ябеда! Я сижу на новой потрясающей грейпфрутовой диете. Уже удалось схудеть попу на два килограмма. – В коридор высунулась Ксения в одной штанине, но зато в куртке и ярко-красной кепке.

– Я ей сегодня принес мясо с рынка, торговался, дешево отдали... Сделал шашлык. – Шашлыком Моня почему-то называл любое мясное блюдо, кроме котлет.

– Мне кажется, что этот шашлык еще вчера мяукал, – прошептала Ксения, делая страшные глаза.

– Как ты себя чувствуешь, дед? – переключила Моню Лиза.

Дед наконец натянул халат, который оказался непомерно велик: внутри халата, казалось, вообще не было тела. Когда они с Ольгой выбирали размер, она почему-то представляла себе Моню таким, как раньше, плотным, с животиком, лет на десять моложе, а он теперь как высохшая птичка... Моня воздел вверх руки. Выглядел он в синем с золотыми разводами одеянии совершенно как император в изгнании.

– Сама с ней оставайся, сама с ней справляйся, лично я умываю руки...

Со стороны могло показаться, что Моня говорит о Ксении, но речь шла о свекрови. Инна Сергеевна не желала лечиться согласно Мониному разумению, ставила горчичники на икры, а не на спину, не так мерила давление и принимала не те таблетки.

– А насчет того, как я себя чувствую, так я тебе сейчас покажу. Тут без тебя заходил врач, выписал мне кое-что новое. – Моня выудил из кармана широких брюк кипу рецептов.

«Надо было еще покурить во дворе, – подумала Лиза и начала потихоньку продвигаться к своей комнате. – Мне еще повезло, что у деда в его восемьдесят лет совершенно ясная голова. И передвигается он самостоятельно, вон даже на рынок путешествовал. А что он так полюбил лечиться, ходить к профессорам, это можно пережить».