Встретилась взглядом с Пюльшери.
— Это все беременность, — потупилась.
— Конечно, милая. Конечно.
Отъезд Лароша и Бриссака, вне всякого сомнения, пошел Клементине на пользу. Это было понятно всем.
Она стала спокойнее, увереннее в себе. По утрам кораблем выплывала из своей комнаты, спускалась вниз, сидела у камина. Снова вернулась к хозяйственным делам. Вспоминала сердитое мориньеровское: "Мне странно видеть, что хозяева в вашем замке — слуги". Краснела.
Она, правда, выказала тогда непростительную слабость. Теперь компенсировала упущенное: ходила по комнатам, раздавала служанкам указания, проверяла их выполнение. Следовало признать, что девушки работали усердно и добросовестно. Можно было и не контролировать.
Впрочем, Клементина делала это для своего успокоения и из не осознанного, кажется, до конца желания доказать этому гордецу Мориньеру, что она по-прежнему сильна и готова к испытаниям.
Представляла себе, как они будут сидеть вечером за ужином, вести долгую светскую беседу. Как она хорошо, уверенно будет говорить. Она утрет нос этому несносному задавале.
Что ж… если некоторые не могут обойтись без иронии, она накормит их ею до отвала. С какой стати этот несносный граф считает, что она не в состоянии дать ему отпор?! Он просил "прежнюю Клементину"? Он ее получит!
Так, в подготовке к этой необъявленной и отложенной ею же битве Клементина проводила дни. Она впервые с нетерпением ждала приезда Мориньера, а с ним — и его друга Обрэ. Готовилась встретить их во всеоружии.
Именно поэтому, когда за окном раздался шум, свидетельствующий о том, что гости, наконец, пожаловали, она встрепенулась, поднялась. Вышла на террасу, позабыв набросить на плечи подбитый мехом плащ, без которого теперь, зимой, вне стен замка нечего было и делать.
Коснулась рукой перил, замерла в недоумении. Во двор въезжал только один всадник.
"Что-то случилось! — запаниковала вдруг. — Он не приехал, потому что что-то случилось!"
Кивнула, едва дыша, приветствовавшему ее гостю. Произнесла обязательное:
— Я рада вас видеть, господин Обрэ.
Проследила взглядом, как Пьер принял коня, повел его в конюшню. Сделала приглашающий жест: "входите!"
Провела в зал, усадила в кресло у камина. Приказала подать вина и чего-нибудь перекусить, пока будет готовиться ужин. Ждала подходящего момента, чтобы задать волнующий ее вопрос…
Сидя напротив Обрэ, вдруг почувствовала себя странно неловко.
"Просто я его почти не знаю, — сказала себе мысленно. — С Мориньером бы такого не было…"
За последние недели она заметно поправилась, отяжелела. "Я стала такой неуклюжей", — подумала смущенно.
Обрэ же смотрел на нее: на ее припухшие веки, на ставший очень заметным живот, на осторожные движения, — как будто, прежде чем двинуться, она продумывала каждый свой жест, каждый поворот… Смотрел и чувствовал внутри себя удивлявшую его нежность.
— Я очень благодарен вам, графиня, за ваше гостеприимство, — сказал, чтобы как-то рассеять, разуплотнить ставшую труднопереносимой тишину, — Я должен сказать вам… Господин Мориньер просил передать вам свое сожаление, мадам. Только недостаток времени не позволил ему посетить ваш замок на обратном из Марселя пути.
Выдохнула облегченно: "Ах, вот чем дело! Слава Богу!"
— Вы задержались в пути, господин Обрэ… Ваше путешествие оказалось успешным? — спросила.
— Были некоторые сложности, — ответил, замявшись. — Но, в конце концов, да — нашу поездку можно назвать удачной.
Она улыбнулась.
— Я счастлива это слышать. Откровенно говоря, я беспокоилась, — зачем-то добавила.
Он кивнул — понимаю. Без лишних слов, без привычной всякому светскому человеку многозначительности.
Клементине хотелось быть искренней и открытой. И ей казалось, что с этим человеком она может себе это позволить.
За короткое время Обрэ занял в доме положение устойчивое и одновременно двойственное. С одной стороны, он продолжал оставаться гостем — не докучливым и приятным. С другой, как-то незаметно для окружающих стал своим без оговорок. Очень скоро обнаружилось к тому же, что он совершенно незаменим.
Обрэ первым встречал Клементину, когда та выходила из спальни и спускалась в зал. Стоило ей появиться на верхней ступени лестницы, он делал несколько шагов вперед, протягивал ей руку, помогая сойти вниз. Непринужденно поддерживал беседу за столом. Сразу после легкого завтрака выходил с Клементиной — пройтись.
Так складывалось, что она не находила слов для отказа. Едва они заканчивали завтракать, начинал собирать ее на прогулку.
Звал Терезу — та откликалась мгновенно. Приносила все, что было необходимо.
Обрэ забирал из рук горничной обувь, опускался на колено, быстро, привычно вдевал отекшие ноги Клементины в меховые ботинки. Подавал ей руку. Когда та вставала, накидывал ей на плечи теплый плащ.
Улыбался тепло, оглядывая ее:
— Вы чудесно выглядите, графиня.
Во время обеда развлекал ее байками. После, если ей приходило желание почитать вслух, — внимательно слушал.
Обрэ был безупречно предупредителен и внимателен.
Стоило Клементине подумать — он отвечал, стоило пожелать — он исполнял. Будто читал ее мысли. При этом, — Клементину это даже пугало, — предупредительность, обходительность, любезность его были насквозь пронизаны какой-то щемящей, непереносимой искренностью. Она не хотела сравнивать, и все-таки каждый раз, опираясь на его руку, принимая знаки его внимания, она вспоминала Филиппа. Да и как она могла не вспоминать?
Вспоминая, едва удерживала слезы.
Он замечал, начинал что-то рассказывать: смешное, дурашливое, нелепое.
Она смеялась. Однажды, прервав его на середине фразы, коснулась руки, сказала тихо:
— Будьте мне другом, Жак.
— Я давно ваш друг. С тех пор, как увидел вас в первый раз, я понял, что могу быть вам только другом.
Клементина взглянула на него изумленно. Поняв, что он не заметил двусмысленности, улыбнулась — он был так прост и открыт.
Подошла к нему совсем близко, прислонилась лбом к его груди. Потом подняла на Обрэ взгляд:
— Я так рада, что вы в эти дни здесь, со мной.
— Я тоже очень рад, графиня, — ответил серьезно.
Однажды им пришлось все-таки отказаться от традиционной прогулки. Еще накануне Клементина чувствовала себя не слишком хорошо. После завтрака же, когда Обрэ взялся ее обувать, обнаружилось, что у нее очень сильно отекли ноги — она просто не смогла влезть в ботинки.
Обрэ покачал головой:
