следственный изолятор представитель президента по Красносибирскому округу, господин Зорин, поработала плодотворно.
В ходе небольшой экскурсии чиновники проследили весь цикл, который неизбежно проходит заключенный, начиная от прибытия в учреждение и заканчивая этапированием в места еще более отдаленные. Представитель тюремной администрации с гордостью продемонстрировал роскошную душевую, отделанную под «евростандарт» — построена на спонсорские средства! А также плод новых веяний — нарядную молельную комнату, которая сияла в мрачном тюремном интерьере, как пасхальное яйцо Фаберже в кучке козьего помета.
Все остальные реалии следственного изолятора, кроме двух упомянутых комнат, выглядели куда суровее. Особо сильное впечатление на господина Зорина произвели так называемые «стаканы». Так на тюремном сленге называлась жутковатая конструкция, представляющая собой ящик высотою в рост человека, сваренный из железных прутьев. У этой штуки, рождающей явные ассоциации не то с застенками инквизиции, не то с веселым фильмом «Кин-дза-дза!», было и иное, официальное название: камера временного содержания.
— Вот, допустим, привели заключенного для беседы с оперативником, либо с адвокатом, либо на прием к врачу. А нужный кабинет оказывается занят, и требуется подождать, — охотно пояснял членам комиссии провожатый. — Куда деть человека? Не в коридоре же ему болтаться! Помещают вот в этот самый «стакан».
Будучи человеком, наделенным живым воображением, Виктор Петрович будто бы воочию представил себя любимого, упакованного в такой вот решетчатый «стакан», и поежился. В этом ящике, наверное, даже невозможно присесть на корточки, а можно только стоять по струнке.
Следом в его фантазиях возникла другая картина: молодой человек, стройный, плечистый, с красивым лицом затравленно смотрит сквозь прутья решетки. Все-таки поразительно, с какой легкостью внешние обстоятельства способны менять людей! Самоуверенного красавца превратить в дрожащий кусок мяса, гордеца трансформировать в подхалима и труса… Картинка получилась такой выпуклой и зримой, что захотелось сохранить ее в памяти и спокойно еще раз рассмотреть в деталях перед сном.
— От этих «стаканов» в скором времени придется отказаться. Правозащитники недовольны, добиваются запрета.
— Все это популистские выходки, — поморщился представитель президента. — Знаем мы этих правозащитников. Существуют на средства иностранных грантов. Можно сказать, едят с руки у западных воротил. Позор!
— Отрадно то, что человек вашего уровня понимает это, — осторожно согласился его собеседник.
Поскольку начальник тюрьмы сам начал этот разговор, Виктор Петрович счел уместным подхватить и развить тему гуманности и суровости в самом широком, философском ее аспекте. Разговор между двумя чиновниками не содержал ничего личного, а затрагивал такие, можно сказать, общечеловеческие категории как «порядок и дисциплина», которые, как известно, превыше всего в любом учреждении, а уж в следственном изоляторе особенно.
— Перед законом все равны. И мелкий жулик, и зарвавшийся олигарх, не так ли? — весомо и со знанием дела сказал Зорин и искоса взглянул на своего собеседника, проверяя реакцию.
На лице начальника следственного изолятора проступило явное облегчение. Он-то опасался, что комиссия под руководством представителя президента, подобно нервным правозащитникам, начнет ужасаться и сетовать на бесчеловечные условия содержания людей, чья вина пока еще не доказана. А этот мужик, Зорин, похоже, понимает ситуацию правильно.
— Здесь ведь не санаторий-профилакторий, — продолжил свою мысль высокий чиновник. — Путевку этим господам сюда не профсоюз предоставил — сами заработали!
При этом Зорин хохотнул и по-мальчишески подмигнул начальнику учреждения, тоже, кстати, повеселевшему. Нет, нормальный все-таки мужик, этот Зорин, хоть и важная птица-
Мужской разговор еще какое-то время касался «равенства перед законом», причем всеобщего, не взирая на личности и былые заслуги. Еще раз подтвердили мысль о том, насколько неуместными в подобных учреждениях могли бы быть ложно понятая гуманность, и интеллигентская мягкотелость — ведь речь идет прежде всего о безопасности общества, а не о личных симпатиях.
— По слухам, здесь у вас все-таки достаточно мягкие порядки. Телевизоры, холодильники, мобильники… — сказал Зорин.
Его собеседник вспыхнул. Он расценил последнее замечание как критику и мгновенно принялся оправдываться.
— Холодильник, телевизор — да. Это теперь разрешается. За счет «клиента», разумеется. Но вот мобильные телефоны — это ни в коем случае! Людей для того и помещают в изолятор, чтобы изолировать. Вы только представляете себе, что начнется, если подследственный, получит возможность общаться с кем хочет, и таким образом влиять на ход следствия!
— Я-то представляю. А вот как на деле получается?
— В нашем учреждении регулярно проводятся плановые проверки камер и личные досмотры… — начальник торопливо полез в стол, вероятно, — за отчетом. Потом прервал свои поиски и решительно заявил. — Согласно графика… На завтра запланирован очередной профилактический осмотр с целью… э-э-э… обнаружения и выявления!
«Врет. Вот только сию же минуту и запланировал» — подумал Зорин, а вслух сказал:
— Ну, добро. Не стану больше вам мешать.
Едва за членами высокой комиссии закрылась
дверь, начальник следственного изолятора, схватил трубку внутреннего телефона:
— Капитана Балко ко мне в кабинет! Срочно!
Ну, а Виктор Петрович Зорин, покидая здание
изолятора, снова вспомнил решетчатый «стакан» и прямо на крыльце с наслаждением потянулся. Задача выполнена… Впрочем, не вполне — надо еще отчитаться. Он уселся в служебную, с мигалкой, «Волгу», дал знак водителю и охраннику «пойти покурить» и достал мобильный телефон.
Это была самая неприятная лично для него часть работы — отчитываться перед человеком, которого не любил, не уважал и, положа руку на сердце, немного побаивался. Но Виктор Петрович умел примиряться с обстоятельствами, переменить которые был не в силах. Что поделаешь, время летит: вот, вроде бы только входишь во вкус власти, ан глядь — уже в затылок дышит смена. Уже успели подрасти молодые политики, да еще какие борзые! Специально их, что ли, там, в Питере, обучают борзости и беспринципности. Себя Зорин относил к другому поколению политиков — людей более мягких, совестливых и все-таки с некоторыми принципами.
Отчитавшись о проделанной работе и получив короткое, скупое одобрение, Виктор Петрович вздохнул с облегчением. Теперь предстоял плотный обед в ресторане «Сибирские пельмени» и — снова круговорот дел, правда, чуть более приятных, чем поездка к зэкам, но тоже государственно важных. А как иначе? Как еще может вести себя человек, символизирующий собой вертикаль государственной власти?
XIV
Когда доктор сказал выздоравливающему Кабану, что на завтра намечен рентген «турецкого седла», пациент не поленился и попросил нянечку купить кое-что из нижнего белья. Лечился он долго, почти полгода провалялся на больничной койке и заметно поизносился. Братва его навещала — таскала фруктовые соки, апельсины и йогурты. Но просить мужиков купить новые трусы Кабан отчего-то стеснялся.
Правда, наутро, в рентген кабинете выяснилось, что можно было ничего не покупать: турецкое седло оказалось вовсе не там, где положено быть седлам, а находилось где-то в голове.
