Читаем без скачивания Таежный бурелом - Дмитрий Яблонский

— Дальний Восток мало заселен. Захват железной дороги лишит противника баз снабжения. Тайга, как здесь называют лесные дебри, станет могилой нашего противника. Наша армия же будет продвигаться к Уралу.

Грэвс развел руками, воскликнул:

— Дальний Восток! Сколько экзотики и поэзии в этих словах!

Отани рассмеялся. Исполнители его воли не должны видеть угнетенное состояние командующего.

С объезда позиций Отани вернулся поздно. В салон-вагоне он принялся уточнять детали прорыва фронта и окружения частей противника. Он должен сбросить моряков с железнодорожного полотна, занять мост через реку Каул, чтобы бронепоезда устремились к незащищенному Хабаровску. Против моряков, которых главнокомандующий только и признавал за воинскую часть, он приказал двинуть отборные части…

Вошел адъютант, доложил о перегруппировке отрядов Сафрона Ожогина, которые заняли оборону против фронта 12-й дивизии генерала Оои.

— Стыдитесь! Мужики с палками, а вы о какой-то перегруппировке докладываете: вилы, топоры, лопаты…

Откинувшись на спинку кресла, главнокомандующий долго смеялся.

— Ох-хо-хо! — вытирая платком слезы, выкрикивал Отани. — Против кавалерии сиволапые мужики с палками! Где вас, капитан, обучали? Перегруппировка? Ох-хо-хо-хо! Займитесь делом, капитан!

Сконфуженный капитан поспешно удалился, проклиная себя за оплошность.

К вагону подъехали трое мотоциклистов. Офицер связи козырнул дежурному адъютанту.

— Генерал-майор Оои приказал лично…

Адъютант почтительно проводил офицера связи к князю. Получив донесение, что 12-я дивизия благополучно подошла к Каулу, главнокомандующий повеселел. Он послал связного к полковнику Смутне с приказом уничтожить бригаду Тихона Ожогина, занять монастырь и соединиться с генералом Оои. Не раздеваясь, прилег на походную кровать и тотчас же заснул.

…Эту ненастную ночь и выбрал Шадрин для первого броска вперед. На рассвете советская артиллерия обрушила огонь на передовую линию противника. Моряки под командованием Коренного вклинились в расположение противника. Первая задача, поставленная командованием фронтом, была выполнена.

Поднялось солнце. Разгоряченные ночным боем моряки отдыхали. Подъехали походные кухни, загремели котелки.

Коренной сидел в сторонке с иголкой в руке. В ночной атаке он зацепился за куст, разодрал старенькую тельняшку. Бормоча замысловатые ругательства, боцман осматривал тельняшку. Совсем износилась, вылиняли бело-синие полосы. А без тельняшки моряку нельзя. Сколько он их переносил за сорок лет службы на флоте! Вон лежит солдатская рубаха, попробовал надел, не годится.

Коренной снял бескозырку и принялся за дело. Штопал долго, терпеливо. Но не успел напялить, проклятущая тельняшка лопнула в новом месте. Забористая брань разнеслась по окопам.

Подошел матрос Алеха Жаркий.

— Ты чего, боцман, расклепался? Не приболел ли?

— Да вот робу разнесло, — указал на дырки боцман.

— Понятно. Завей горе веревочкой!

Алеха сбегал в свой окоп, принес новенькую тельняшку.

— Держи, боцман, у меня две.

Коренной обеими руками осторожно принял тельняшку, будто хрупкую вазу. Словно не веря себе, внимательно осмотрел, на ощупь определил прочность ткани.

— Вот спасибо, не забуду.

Одевшись, Коренной приосанился, расчесал бакенбарды. Присел к котелку с кашей и вмиг его опорожнил. Облизал ложку, сунул ее за ремень.

Глядя на боцмана, моряки перемигивались, вполголоса обменивались шутками.

О ночном бое никто не вспоминал, словно его и не было.

К морякам на сером коне подъехал командующий фронтом Шадрин. Приказав подбежавшему к нему боцману Коренному построить моряков, рассказал им о том, что князь Отани вручил ультиматум с требованием открыть путь на Хабаровск и пропустить воинские эшелоны и бронепоезда. В случае отказа выполнить это требование Отани грозил суровыми карами.

— Как поступим, товарищи? — сдержанно спросил Шадрин.

Моряки после короткой паузы заговорили:

— Не робей, братцы! Под тропиками не такое видели.

— Оробеешь — курица и та долбанет.

Коренной встал, подошел к стоящему перед строем командующему.

— Значит, решено. Так и отвечайте князю; если, мол, ваше сиятельство, притомились, моряки могут вас в катафалке отправить на Фудзи-сан, а ежели нет охоты, то колосничок к ногам — и на дно морское.

С особой значительностью в голосе Шадрин объявил:

— Если не сдержите — трудно будет, очень трудно. Бронепоезда прорвутся к Хабаровску.

— Стоять будем, как в шторм, — под одобрительные возгласы моряков ответил Коренной.

Шадрин обнял боцмана.

— Будь здоров, Гаврило Тимофеевич.

…На рассвете загудели рельсы. Прогремел одинокий пушечный выстрел.

Матросы повскакивали со своих мест, торопливо переговариваясь:

— Прут, как мураши. Страховато, братцы!

— Эх ты, заяц!

— Ложись, Алеха! Стоишь, как верстовой столб, ударит по тельняшке.

— Не ударит, а ударит — так отскочит. Я стрижено-палено, завороженный.

— Гляди, кореш, кабы слезу не пустил в клеш.

— Хо-хо-хо! От той слезы море из берегов выйдет, захлебнутся.

Пуля сорвала с Алехи Жаркого бескозырку. Коренной свирепо закричал:

— Укройся, шальной!

Алеха спрыгнул в окоп.

— Жаль линька нет, я б тебе надраил спину, — погрозил ему боцман.

С гулом и треском среди окопов стали рваться снаряды. Над перелеском повисло облако дыма и пыли. Кто-то застонал, кто-то закричал обезумевшим голосом, прощаясь с жизнью.

Первый бронепоезд приближался. Матросские цепи редели. Еще чей-то стон прокатился, кто-то крикнул. И тотчас раздался непреклонный наказ Коренного:

— Умирать молча!

Неожиданно грохот орудий смолк. Над землей повисла звенящая тишина.

— Банзай!

Японская пехота показалась на железнодорожных путях.

Обгоняя японцев, беглым шагом наступал белогвардейский офицерский батальон. Противник рвался к завалу, преграждавшему путь бронепоездам. За ними спешили саперы — ремонтировать испорченный моряками рельсовый путь.

— Изготовьсь! — покатилось от матроса к матросу приказание Коренного.

Затарахтели пулеметы. Моряки ринулись в контратаку. На железнодорожных путях закипела рукопашная схватка.

Противник не выдержал удара, скатился с насыпи. И снова открыла огонь неприятельская артиллерия. Прижатые к земле огненным шквалом, моряки не могли поднять головы.

Бронепоезд медленно двигался к окопам моряков.

Коренной приподнялся на локтях, поискал глазами Алеху Жаркого. Тот подполз к нему.

— Понимаешь, что замышляют? — Коренной передал бинокль Жаркому.

— Ясно, боцман! Я их шарахну торпедой.

…Под градом шрапнели Алеха Жаркий с десятком матросов пополз к мосту. Работали молча, споро, казалось, дело имеют не с пироксилиновыми шашками, а с деревяшками. Ножами копали лунки под рельсами, закладывали пироксилиновые шашки, в пролетах моста соединяли их шнурами с фитилями.

— Все готово. Сорок два фунта пироксилина под рельсами и фермой моста, — доложили Алехе Жаркому.

Моряки скатились с полотна. Бронепоезд приблизился к мосту, остановился.

Раздался взрыв. Ферма моста осела.

Бронепоезд медленно тронулся в обратный путь.

— Уйдет, проклятущий! — закричал Алеха Жаркий и снова пополз к насыпи. Приблизившись, он упругим прыжком вскочил на штабель шпал и одну за другой бросил под колеса паровоза три гранаты.

На паровозе что-то ухнуло. В лицо Алехи ударила струя пара. Запрокидываясь навзничь, он нашел в себе силы крикнуть:

— Прощайте, товарищи!

Моряки ринулись на насыпь, в рукопашной схватке выбили легионеров из бронированных вагонов.

Над землей нависла звездная ночь.

Темная громада бронепоезда неотчетливо вырисовывалась перед осыпавшимися окопами.

ГЛАВА 21

За окном накрапывал дождь. Набрякшие тучи низко плыли над Амуром.

Вернувшись с фронта, Костров стоял у раскрытого окна, курил. Он размышлял о новостях из Владивостока, которые привез перешедший линию фронта Андрей Коваль. Оккупанты свирепствовали. В городе продолжались аресты. Среди рабочих и городских обывателей шныряли многочисленные шпики. Затерялась где-то Наташа. Из нее, по словам Коваля, выковалась отличная подпольщица. Ей грозило разоблачение, и временно она ютилась у Веры Власовой. Сообщил Андрей о том, что Наташа должна поехать в Харбин, установить связь с китайскими коммунистами, а затем перебраться через фронт и доставить новые сведения от Веры.

Вошел Коваль.

— Как идет съезд? — спросил Костров.

Андрей, засунув руки в карманы брюк, размашисто зашагал по кабинету, рассказывая о Хабаровском съезде революционной молодежи.