— Атаман Ермак Тимофеевич последним отходил с берега к стругам, — заканчивая свой рассказ, вспоминал Матвей, а перед глазами вновь вставали гнущиеся под ветром и дождем деревья островка, захлестанные косыми потоками с неба струги, которые казаки с трудом удерживали на месте в потоке речной воды, давая возможность спастись тем, кто уже вплавь добирался до своих. — Ушел бы и атаман Ермак, да ноги поскользнулись в воде на корневище или на камне. Тут татарский ратник и ударил его копьем в шею, — Матвей умолк, снова приложился губами к кружке с медом. — Лишились мы атамана, многие наши казаки были ранены в той ночной драке с татарами и поправить свое здоровье могли не скоро, потому и порешили на войсковом круге уходить северным путем на Русь. Три десятка казаков, которые из-за ран своих и вовсе трудно перенесли зимний путь домой, пришлось оставить на лечение на починке у одних промысловиков, где им будет теплая крыша над головой и пропитание в довольствии полном. — Матвей хотел было добавить, что вместе с приболевшими товарищами он оставил у тех промысловиков изрядное количество оружия, вывезенного из Кашлыка, но за благо решил об этом пока что умолчать. Добавил только: — Тяжко нам впредь будет без Ермака Тимофеевича, в Сибирь ли сызнова пойдем, на Волгу ли воротимся…
— Да-а, — тихо произнес с искренним сожалением князь Иван. — Жаль славного атамана, погиб не ко времени, трудные дни грядут, и помощь Руси от таких отважных атаманов, каковыми были Ермак и его верные помощники, была бы весьма полезной.
— Все в воле Господа, князь Иван, — оживленно заговорил князь Андрей. — А нешто твоя собственная жизнь не висела на тонкой паутинке, когда получил ты от Стефана Батория заветный сундук таким весом, что его принесли два дюжих молодца?
У Матвея на лице отразилось столь явное удивление, что князь Андрей рассмеялся.
— Ты, атаман Матвей, должно подумал, что польский король прислал князю Ивану сундук золота, чтобы тот сдал ему без баталии славную русскую твердыню — город Псков? Так, да, сознавайся!
— Правда, князь Андрей, подумал. А нешто город Псков не стоил сундука золота?
— Стоил, атаман, еще как стоил! И не одного сундука! — воскликнул молодой князь. — Да польский король умыслил хитрость похлеще кучумовской! Хан со своим войском хоть и коварством, да все же в сражении схватился с атаманом Ермаком! А польский король решил поступить не по-рыцарски! Тем паче не по-королевски, а словно злокаверзный иезуит! Послушай, какую подлость он умыслил! Польский офицер Остромецкий выдал себя за королевского дворянина Ганса Миллера, который помог якобы одному русскому пленному бежать с польской земли с просьбой в своей грамоте принять его на службу русскому царю. А чтобы ему было больше веры, злоехидный Ганс Миллер, он же Остромецкий, присылает во Псков, в руки воеводы Ивана Петровича Шуйского, сундук с деньгами и сокровищами. И в той грамоте Ганс Миллер просил князя Ивана лично пересчитать казну и сделать ей опись, чтобы затем переслать царю Ивану Васильевичу.
Князь Иван криво усмехнулся, качнул головой и с иронией обронил:
— Будто мне иного дела в осажденном городе не было, как неделю сидеть над сундуком и переписывать чужие сокровища!
— Ну и как же поступили с сундуком? — заинтересовался Матвей. Он большим глотком допил хмельной мед, чувствуя, как по телу растекается приятная, расслабляющая теплая нега. Взял кусочек мяса и аккуратно положил в рот, неспешно стал жевать. — Неужто и в самом деле король Баторий осмелился прислать сундук золота?
— Как же! Король поступил не как рыцарь, хотя всячески старается своих шляхтичей в том убедить, а как низкий убийца, подстать иезуитскому подлазчику, каких теперь в Польше великое множество. Не смогши достать воеводу князя Ивана отравленным кинжалом, он и прислал подложно сундук! Князь Иван — хвала его разуму! — усомнившись в искренности неведомого ему королевского дворянина, отдал повеление снести сундук подальше от людного места, прислал умельца из псковичей, чтобы вскрыл сундук, но не с той стороны, где висел замок, а с противоположной. И представь себе, атаман Матвей… — князь Андрей с улыбкой приналег грудью на стол, повернул голову к атаману и, нагнетая интерес, неожиданно спросил: — Как ты думаешь, что они там отыскали?
Матвей откинулся к удобной спинке лавки, дернул бровями. На красивом лице, обрамленном темно-русыми волосами аккуратно подстриженной бородки и усами, отразилось некоторое замешательство. Он потрогал на слегка вспотевшем после меда лбу памятный с вагайского сражения шрам над левым глазом и развел руками.
— Трясца его матери, чтоб весело спалось! Не иначе какую-нибудь пакость уготовил польский король! Так, да?
Оба князя дружно рассмеялись, а князь Андрей даже кулаком о столешницу пристукнул.
— Истинно, атаман! Пакость, да еще какую!
Мещеряк с удивлением посмотрел на старшего князя — сидит спокойно, будто и не его судьбы касался этот захватывающий душу рассказ! — от нетерпения сцепил пальцы рук и притиснул их к теплой бархатной скатерти.
— И какую же?
— В сундуке, во все стороны дулами, было закреплено накрепко две дюжины пистолей! А взведенные замки связаны крепкими ремнями с крышкой сундука! И если бы открыли со стороны замка, те пистоли выстрелили бы разом! Каково, а?
— Да-а, хитер и коварен бес, который такое измыслил! — удивлению Матвея не было предела. — Получается так, что где бы князь Петр ни стоял у того сундука, пули пистолей его нашли бы? И не одна, а самое малое — две или три!
— Верно мыслишь, атаман! Но и это еще не вся пакость, как ты выразился только что.
— Еще не вся? — у Матвея над серыми большими глазами задергались густые темные брови. — Неужто сам сатана там угнездился да и выскочил наружу?
— Ну-у, от сатаны можно крестным знамением отбиться, — засмеялся князь Андрей. — Оказалось, что в сундуке был насыпан под пистолями почти пуд превосходного сухого пороха! От пламени пистолей порох взорвался бы, и не только от воеводы, но и от его кафтана даже кусочка обгорелого не осталось бы! Вот каков гостинец девятого января восемьдесят третьего года прислал польский король защитникам Пскова!
Несколько секунд Матвей с немым восхищением смотрел на тихо улыбающегося князя Ивана, потом привстал с лавки и головой поклонился ему, сказал с неподдельным удовлетворением:
— Господь, не иначе, остерег тебя, князь Иван Петрович! Для того, чтобы ты до конца испил чашу славы защитника Пскова! — И неожиданно добавил, несколько раз удивленно метнув головой. — Куда там сибирский хан Кучум! У хана была ратная хитрость, как и у нас на Саусканском мысу, он заманил казаков на реку Вагай, не дав нам беспомешно возвратиться в Кашлык. А тут прославленный король — полководец — и такая бессовестная подлость! Расскажу своим казакам. То-то им в диво будет, что король, который считает себя христианином, оказался способен на такой поступок! Воистину, как любил повторять атаман Ермак, господь милостив, да бес проказлив!
