Только теперь Зербина узнала о гибели несчастного Матамора и о том, что покойного заменил на сцене барон де Сигоньяк, избравший сценический псевдоним капитан Фракасс, более походящий к этой роли.
– Для меня будет большой честью играть с дворянином, чьи предки участвовали в крестовых походах, – с уважением проговорила на это девушка. – И я буду стараться, чтобы почтительность не убила во мне воодушевление. Впрочем, за последнее время я привыкла к обществу титулованных особ…
В это мгновение сам Сигоньяк вошел в комнату. Зербина вскочила и, расправив юбки колоколом, присела в глубоком придворном реверансе.
– Это относится к барону де Сигоньяку, – заявила она, – а вот это – к моему товарищу по сцене капитану Фракассу! – С этими словами она звонко расцеловала молодого человека в обе щеки.
Сигоньяк, еще не вполне свыкшийся со свободными театральными нравами, смутился, тем более что при этой сцене присутствовала Изабелла.
Неожиданное появление Зербины позволило вернуть репертуару труппы былое разнообразие, и все актеры, за исключением Серафины, были от этого в полном восторге.
А теперь, когда Субретка вернулась на прежнее место, обратимся к Оресту и Пиладу, двум приятелям, которых мы оставили в ту минуту, как они, закончив прогулку, вернулись в особняк.
Орест, он же молодой герцог де Валломбрез – таков был его титул, за обедом едва притрагивался к блюдам и не раз забывал о полном бокале. Все его мысли были заняты красавицей, которую он заметил в окне гостиницы. Наперсник герцога, шевалье де Видаленк, тщетно пытался отвлечь его. Де Валломбрез односложно и рассеянно отвечал на дружеское подтрунивание своего Пилада.
Когда слуги унесли десерт, шевалье сказал герцогу:
– Чем меньше длится безумие, тем лучше для самого безумца. Вам, ваше сиятельство, чтобы прекратить беспрестанно думать об этой красотке, надо добиться победы над ней. В ту же минуту она станет для вас второй Коризандой. Вы из той разновидности охотников, которые любят только преследование, а добыв дичь, даже не нагнутся, чтобы ее подобрать. Пойду и попробую начать облаву, чтобы загнать эту птичку в ваши в сети.
– Не стоит, – возразил де Валломбрез. – Я сам займусь этим делом. Ты верно заметил, что меня увлекает само по себе преследование. Я готов мчаться на край света за самой скромной добычей, пушной или пернатой, обшаривая все вокруг, пока не упаду замертво от усталости. Не лишай меня главного удовольствия. Если бы мне посчастливилось когда-нибудь встретить неприступную красавицу, я и в самом деле полюбил бы ее, но таких больше нет на всем белом свете.
– Если бы я не знал о числе ваших побед, после этих слов следовало бы обвинить вас в хвастовстве, – заметил шевалье. – Но ваши шкатулки, полные прочувствованных посланий, портретов, засушенных роз, черных, белокурых и золотистых локонов, а также прочих доказательств любви, говорят сами за себя. Пожалуй, вы еще довольно скромны, герцог. Однако как знать: вдруг на этот раз ваше желание осуществится? Дама у окна с первого взгляда показалась мне на редкость целомудренной и совершенно холодной.
– Что ж, время покажет. Месье Било охоч поболтать, но и слушать тоже умеет, а потому знает всю подноготную своих постояльцев. Мы разопьем с ним бутылочку крепленого с Канарских островов, он разговорится и выложит все об этой путешествующей принцессе!
Спустя несколько минут молодые люди уже были в «Гербе Франции». Едва преступив порог, они немедленно потребовали хозяина. Почтенный владелец гостиницы, знавший, кто эти молодые люди, лично проводил высоких гостей в полуподвальную комнату, обитую штофом, где в очаге, потрескивая, пылал яркий огонь. Взяв из рук хранителя винного погреба бутылку, серую от пыли, месье Било смахнул с нее паутину, бережно снял с горлышка восковой колпачок и без малейшего толчка извлек туго забитую пробку. В бокалы венецианского стекла на витых ножках, которые протягивали ему герцог и шевалье, полилась тонкая струя золотистой, как топаз, жидкости. Обязанности виночерпия месье Било исполнял с благоговейной серьезностью, словно жрец Диониса, творящий мистерию во славу божественной влаги, ему недоставало только венка из виноградных листьев и хмеля. Этими церемониями хозяин набивал цену своему вину, и в самом деле великолепному, вполне достойному королевского стола, а не кабачка при гостинице.
Било уже собирался деликатно удалиться, но де Валломбрез остановил его жестом:
– Дружище Било, возьми из поставца еще один бокал и выпей за мое здоровье!
Тон герцога не допускал возражений. Било с поклоном поднял бокал и осушил его до последней драгоценной капли.
– Недурное винцо, – заметил толстяк, прищелкнув языком. Затем оперся о край стола и уставился на герцога, ожидая, чего от него потребуют.
– Много у тебя нынче постояльцев? – спросил Валломбрез. – И что за люди?
Месье Било уже собрался было ответить, но герцог опередил его:
– Впрочем, с таким плутом, как ты, хитрить незачем… Ответь-ка нам, что за дама занимает комнату, окна которой выходят в переулок напротив моего особняка? Ее окно – третье от угла… Живо отвечай, и за каждый слог получишь по золотому!
– При таких ставках трудно быть честным и пользоваться лаконическим стилем, ваша светлость. Но желая доказать, насколько я предан вам, оброню лишь одно слово: Изабелла!
– Изабелла! Прелестное романтическое имя! – воскликнул де Валломбрез. – Но не злоупотребляй сдержанностью, подобно жителям древней Спарты. Не скупись на слова и расскажи нам все, что ты знаешь об этой особе.
– Повинуюсь вашей светлости, – с поклоном ответил месье Било. – Мой погреб, моя кухня и мой язык целиком к вашим услугам. Мадемуазель Изабелла – актриса из труппы господина Тирана, которая ныне квартирует у нас в «Гербе Франции».
– Всего лишь актриса! – разочарованно поморщился молодой герцог. – А ведь я, судя по ее скромному виду, чуть не принял ее за благородную даму или состоятельную горожанку. Так она – странствующая комедиантка?
– Именно! Но ошибиться было немудрено – у мадемуазель отменные манеры, – продолжал Било. – Она играет простушек не только на сцене, но и в жизни. И хотя по роду занятий добродетель ее то и дело подвергается испытаниям, но не потерпела пока ни малейшего ущерба. Больше того – я полагаю, что она с полным правом может носить покрывало девственницы. Никто лучше нее не сумел бы отвадить развязного щеголя ледяной учтивостью, не оставляющей никаких надежд.
– Это мне по душе, – заметил де Валломбрез. – Нет ничего хуже, чем излишняя доступность. Я не выношу крепостей, которые сдаются, не дождавшись начала осады.
