и как он нынче живет! Прежде одна у нас и была болячка — пожары! А нынче! (Подходит к двери, приоткрывает.)
Там, прилепившись к щелке, подслушивает Кшепшицюльский.
Старается! Водки не забудь! (Плотно прикрыл дверь.)
Пауза.
Да. Так о чем я говорил?
Глумов. Трудновато вам!
Иван Тимофеевич. Да… Вы мне скажите: знаете ли вы, например, что такое внутренняя политика? Ну?
Приятели в растерянности молчат.
Так вот эта самая внутренняя политика вся теперь на наших плечах лежит!
Рассказчик. Неужели?
Иван Тимофеевич. На нас да на городовых. А на днях у нас в квартале такой случай был. Приходит в третьем часу ночи один человек — и прежде он у меня на замечании был. «Вяжите, говорит, меня, я образ правленья переменить хочу!» Ну, натурально, сейчас ему, рабу божьему, руки к лопаткам, черкнули куда следует: так, мол, и так, злоумышленник проявился… Только съезжается на другой день целая комиссия, призвали его, спрашивают: как? почему? кто сообщники? А он — как бы вы думали, что он, шельма, ответил? «Да, говорит, действительно я желаю переменить правленье… Рыбинско-Бологовской железной дороги!»
Глумов. Однако ж! Насмешка какая!
Иван Тимофеевич. Да-с. Захотел посмеяться и посмеялся. В три часа ночи меня для него разбудили, да часа с два после этого я во все места отношения да рапорты писал. А после того только что было сон заводить начал, опять разбудили: в доме терпимости демонстрация случилась! А потом извозчик нос себе отморозил — оттирали, а потом, смотрю, пора и с рапортом. Так вся ночка и прошла. А с нас, между прочим, спрашивают, почему, да как, да отчего, да по всякому поводу своевременно распоряжения не было.
Глумов. И это прошло ему… безнаказанно?
Иван Тимофеевич. Злоумышленнику-то? А что с ним сделаешь? Дал ему две оплеухи да после сам же на мировую должен был на пол-штоф подарить!
Глумов. Да-а…
Рассказчик. Ай-я-ай…
Иван Тимофеевич. Так вот вы и судите! Ну, да, положим, это человек пьяненький, а на пьяницу, по правде сказать, и смотреть строго нельзя, потому он доход казне приносит. А вот другие-то, трезвые-то, с чего на стену лезут? Ну чего надо? А? (Последние слова Иван Тимофеевич почти выкрикнул В голосе его прозвучала угроза.)
И приятели, настроившись было уже на мирную беседу, в испуге вскочили: в этот момент в зале кто-то сел за рояль и зычный голос запел:
«Вот в воинственном азарте
Воевода Пальмерстон
Разделяет Русь на карте
Указательным перстом!»
Иван Тимофеевич. Садитесь, господа!
Глумов. Кто это?
Иван Тимофеевич. Брандмейстер наш, Молодкин.
Глумов. Господину Молодкину в соборе дьяконом быть, а не брандмейстером.
Иван Тимофеевич. Да вот стал брандмейстером! Во время пожара младенцем в корзине был найден. На пожаре, говорит он теперь, я свет увидел, на пожаре и жизнь кончу. И вообще, говорит, склонности ни к чему, кроме пожаров, не имею. А голос есть, это действительно.
Рассказчик. Брандмейстеру, друг, такой голос тоже ой как нужен! И поет хорошо.
Глумов. Прекрасный романс! Века пройдут, а он не устареет!
Иван Тимофеевич. Хорошо-то оно хорошо, слов нет, а по-моему, наше простое молодецкое «ура» — за веру, царя и отечество — куда лучше! Уж так я эту музыку люблю, так люблю, что слаще ее, кажется, и на свете-то нет! (Подходит к двери, открывает ее и приглашает стоящих наготове в дверях Прудентова и Молодкина.) Прошу, господа.
Прудентов и Молодкин входят.
Знакомьтесь, господа, Молодкин. Молодкин, брандмейстер.
Глумов и Рассказчик аплодируют.
Прудентов. Прудентов, письмоводитель.
Иван Тимофеевич. Садитесь, господа. (Делает знак Прудентову начинать.)
Пауза.
Прудентов (словно демонстрируя продолжение разговора). Да… А я все-таки говорю, что подлинно душа человеческая бессмертна!
Молодкин(возражает явно для формы). Никакой я души не видал… А чего не видал, того не знаю!
Прудентов. Ая хоть и не видал, но знаю. Не в том штук^, чтобы видючи знать — это всякий может, — а в том, чтобы и невидимое за видимое твердо содержать!
Молодкин. Как же это: не видючи знать?
Прудентов. А вот так! (Как бы между прочим обращаясь к Рассказчику и Глумову.) Вы, господа, каких об этом предмете мнений придерживаетесь?
Рассказчик (оробев). Я?
Прудентов. А хотя бы и вы.
Рассказчик(растерянно). М-да… Душа… бессмертие…
Глумов(поспешил на выручку приятелю). Для того чтобы решить этот вопрос совершенно правильно, необходимо прежде всего обратиться к источникам. А именно: ежели имеется в виду статья закона или хотя начальственное предписание, коим разрешается считать душу бессмертною, то всеконечно сообразно с ним надлежит и поступать; но ежели ни в законах, ни в предписаниях прямых в этом смысле указаний не имеется, то, по моему мнению, следует ожидать дальнейших по сему предмету распоряжений.
Рассказчик. Вот так!
Иван Тимофеевич. Следует ожидать…
Глумов. Дальнейших по сему предмету распоряжений.
Иван Тимофеевич(потрепал Глумова по плечу). Ловко, брат. Ловко. (Прудентову.) Продолжайте.
Прудентов. Ну-с, прекрасно! А теперь я желал бы знать ваше мнение еще по одному предмету: какую из двух ныне действующих систем образования вы считаете для юношества наиболее полезною и с обстоятельствами настоящего времени сходственною?
Молодкин(поясняя). То есть классическую или реальную?
Прудентов. Да!
Рассказчик. Я?
Молодкин. Да.
Рассказчик. Мы как-то… Классическая… она… реальная.
Глумов(снова нашелся). Откровенно признаюсь вам, господа, что мы даже не понимаем вашего вопроса.
