Для Ампили же власть порождала знание, а знание – еще большую власть. Не хватало ему лишь воли, чтобы воспользоваться властью. Использованная власть – это власть потраченная: назначь кому-нибудь встречу, к примеру, и приобретешь одного друга и десяток врагов. В отличие от Акопуло он никогда не тешил себя мечтой о реформации, вполне довольствуясь удовлетворенным любопытством. Толстяк Ампили был подлинным чистопородным импом, и в данный момент, покончив со своей порцией, он придвигал к себе миску Ило.
3а действиями же Хардграа не крылось ничего, кроме старомодной преданности, чести и патриотизма – очень не по-имповски.
А Ило? Ило заботил только Ило – и ничего, кроме Ило. Шанди понял это в первый же день, когда паренек, качаясь, вошел в его палатку – изнуренный и обезумевший после сражения. Любой, кому выпало жить в окопах, ухватится за такую возможность без лишних вопросов. Но уже тогда Ило начал грезить о высоких должностях.
Поначалу Шанди думал о нем как об удобном предлоге показать, насколько ему противна несправедливость. Просто из любопытства он поскреб и увидел под слоем дорожной пыли блеск благородного металла. Тогда он поскреб еще и обнаружил огромную работоспособность и замечательное внимание к мельчайшим деталям. Если Ило старался показать себя достойным очищения семейной репутации, тогда он преуспел, вне всяких сомнений. Он будет и дальше служить Шанди со всей преданностью – ровно столько, сколько ему посоветует сам Шанди… Обычный для импов договор, работающий на обе стороны. Досадно лишь, что такой привлекательный и талантливый юноша оказался столь узок в мировоззрении. Ило заботился только об Ило, что в данный момент наверняка обнаруживает крепкотелая Ута.
А сам Шанди? Что стоит за его собственными поступками? Любовь к Эшиале, разумеется, но что еще? Гордость, само собой. Вера в честное, разумное правление – ив справедливость. Сознание долга. Ненависть к войне… Что за скучный список! Но, с другой стороны, он сам, похоже, был довольно скучным человеком.
Раскат грома, казалось, сотряс здание. Беспорядочный хор голосов понизил ноту, в конюшне заржали перепуганные кони. Но мало-помалу прежний гам возобновился…
– Восход луны? – с надеждой пробормотал Акопуло. – Мы до самого рассвета не увидим и гривы собственных лошадей.
– Всего-навсего гроза, – ответил Шанди. – Она пройдет.
– Принц Эмшандар! – раздался рядом голос, и он потянулся за мечом.
То была женщина, и Шанди слегка расслабился. Она стояла лицом к нему, за самой спиной Ампили. Черты ее скрывал край темного плаща, наброшенный на голову, – в полутьме лица не было видно вовсе, лишь поблескивали глаза. Обнаженная рука женщины придерживала складки плаща у самого горла, другой же рукой она тесно стягивала темную материю под локтем. Шанди не отрываясь смотрел на худую старческую руку, с дряблой, морщинистой кожей и длинными узловатыми пальцами. Вопреки очевидной старости, женщина держалась прямо и гордо под своим домотканым покровом, казавшимся сухим, что было почти невероятно для подобной ночи. Шанди не видел, что скрывалось за плащом: наброшен он поверх роскошных шелков или же на голое тело.
Голоса вокруг не умолкали. Акопуло и Ампили продолжали трапезу, не замечая ничего, и виной тому могло быть только волшебство.
– Передо мной у вас есть одно немалое преимущество, мэм: вам известно мое имя, однако мне неизвестно ваше.
– Мое имя ничего не скажет тебе. Слышал ли ты о Пустой Усадьбе? – Она говорила с сильным акцентом, который Шанди не мог узнать; голос ее хрипел и срывался.
Не обращая на нее внимания, Акопуло перестал клевать ужин – и толкнул свою миску Ампили, который принялся запихивать ее содержимое себе в рот с энтузиазмом свиньи у корыта. По коже Шанди побежали мурашки – он чувствовал присутствие сильных чар. Кто она? Он ни разу в жизни не встречался со Смотрительницей Запада, но та была из троллей.
– Вы напрасно пользуетесь своими силами в моем присутствии, сударыня….
– Я не страшусь смотрителей. – В голосе ее скользнули нотки, выдавшие страх перед чем-то другим. – Я спросила, слышал ли ты о Пустой Усадьбе?
– Название мне знакомо.
– Там есть бассейн-прорицатель. Он древней кладки и ничем не примечательный при свете дня, но в лучах луны сможет дать хороший совет.
Шанди решил, что глаза ее походили на эльфийские – большие и чуть раскосые, но они не горели опаловым огнем. Смуглая кожа ее руки цветом походила на его собственную и не отливала золотом по-эльфийски. Шанди не мог понять, какой расе принадлежит женщина, – и это казалось странным. Полукровки всегда выдавали происхождение по крайней мере одного из родителей, но в чертах ее не было ничего определенного.
Тем временем старуха уже собиралась уйти, словно бы выполнив свою миссию.
– Подождите! – остановил ее Шанди. – Расскажите мне еще.
– Ступи в бассейн одной ногой, – ответствовал странно изменившийся голос. – Правой ногой, дабы узреть то, что стоит искать; левой ногой – дабы узреть то, чего должно опасаться..
– Я полагал, избегать волшебства – мой долг, сударыня… – с подозрением сказал принц. Не кроется ли здесь хитроумно устроенной западни?
– Прорицание не нарушит клятвы. Тому есть свидетельства.
– Могу ли я узнать, зачем вы рассказываете мне все это?
Старуха оглянулась на него, и странные глаза вновь сверкнули в полутьме.
– Не спрашивай цены даров, принц Эмшандар. Времена тяжелы… Я… Скажем, я пытаюсь дать тебе случайный толчок в надежде избежать того, что неизбежно. Большего я сделать не могу. – Казалось, ее колотит лихорадка.
– Конец тысячелетия? Вздох:
– Истинно так. Теперь я должна уйти… Настали времена печали, ваше высочество, и лишь печаль впереди.
– Расскажи мне больше! Голова и капюшон качнулись:
– Нет, я уже преступила запретную грань. И снова она повернулась, чтобы уйти. Вскинув руку, Шанди ударил по лампе, пытаясь хотя бы единственной тенью осветить лицо под плащом. На миг мелькнуло лицо, древнее, как война, глубоко иссеченное временем и болью. Бледные глаза казались огромными, нос – широким, как у фавнов. Что-то эльфийское, но не эльф. Печаль и горечь.
Старуха быстро отвернулась – и исчезла; Шанди так и не понял куда. Едва справляясь с волнением, он вновь опустился на стул.
– Уфф! – недоуменно выдохнул Ампили, выуживая что-то из своей миски. – Что это за зверюгу они тушили? В колышущемся полумраке Акопуло уставился на улов с интересом подлинного ученого.
– Сдается мне, это челюсть гиппогрифа.
– У гиппогрифов не бывает челюстей!
– В любом случае было вкусно, – встрял Ило, вновь усаживаясь на свое место. Волчья шкура перекинута на плечо, волосы встрепаны; Ило раскраснелся и дышал с трудом. – Ого! А я и не подозревал, что успел столько съесть! – Ампили достался взгляд, полный немого укора.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
