начинают думать о себе как о «расположенных в пространстве», а не как об определяющих или создающих пространство вокруг себя своими действиями.
Подростковый возраст приносит усиление самосознания, и именно в этом возрасте некоторые девочки становятся склонными к членовредительству, а активные мальчики чаще затевают драки друг с другом. Сексуальность развивается, но маленькие мальчики уже осознают пенис как нечто важное, в то время как гениталии девочки никогда не упоминаются и как бы не существуют. Ранний женский сексуальный опыт может быть неловким, болезненным или угрожающим; он может принести больше сомнений в себе и тревоги. Затем приходит страх беременности. (Это было написано задолго до появления противозачаточных.) Даже если молодые женщины получают удовольствие от секса, женское сексуальное наслаждение может быть более всепоглощающим, а значит, более тревожным, считает де Бовуар. Для большинства женщин оно обычно связано с браком, а вместе с ним приходит повторяющийся и изолирующий труд по дому, который ничего не дает в мире и не является настоящим «действием».
К настоящему времени все эти факторы объединились, чтобы удержать женщину от установления авторитета и самостоятельности в мире. Мир не является для нее «набором инструментов» в хайдеггерианском смысле. Вместо этого «он во власти судьбы и пронизан таинственными прихотями». Именно поэтому, считает Бовуар, женщины редко достигают величия в искусстве или литературе — хотя она делает исключение для Вирджинии Вульф, которая в своей работе «Своя комната»[70] в 1928 году показала, какие испытания могли бы постигнуть гипотетическую сестру Шекспира, родившуюся с такими же талантами. Де Бовуар рассматривает каждый элемент положения женщин как заговор, направленный на то, чтобы загнать их в рамки посредственности, но не потому, что они врожденно неполноценны, а потому, что их учат быть замкнутыми, пассивными, сомневающимися в себе и чрезмерно стремящимися угодить. Де Бовуар считает большинство женщин-писательниц разочаровывающими, потому что они не понимают человеческого состояния; они не воспринимают его как собственное. Им трудно чувствовать себя ответственными за вселенную. Как может женщина заявить подобно Сартру в «Бытии и ничто»: «Я одна несу тяжесть мира»?
По мнению де Бовуар, самым большим препятствием для женщин является приобретенная ими тенденция воспринимать себя не как трансцендентный субъект, а как «другого». Здесь она опиралась на Гегеля, которого читала во время войны и который анализировал, как соперничающие сознания борются за господство, причем одно играет роль «хозяина», а другое — «раба». Господин воспринимает все со своей точки зрения, что вполне естественно. Но, как ни странно, так же поступает и раб, который связывает себя в узел, пытаясь представить мир с точки зрения хозяина — «отчужденная» перспектива. Он даже перенимает его точку зрения на себя, представляя себя как объект, а его — как субъект. Эта вывернутая структура в конце концов рушится, когда раб приходит к выводу, что он все делает наоборот, и что все их отношения строятся на работе, которую он выполняет — на его труде. Он восстает и тем самым наконец-то обретает сознание.
Де Бовуар находила гегельянское видение человеческих отношений как затяжной битвы взглядов и перспектив очень продуктивной идеей. В течение многих лет она обсуждала эту идею с Сартром. Он тоже интересовался диалектикой «ведущий-ведомый» с 1930-х годов и сделал ее главной темой «Бытия и ничто». Поскольку его примеры, иллюстрирующие борьбу отчужденных взглядов, особенно живы, давайте на несколько мгновений отвлечемся от де Бовуар, чтобы взглянуть на них.
В своем первом примере Сартр просит нас представить, что мы гуляем по парку. Если я один, парк удобно располагается внутри моей перспективы: все, что я вижу, предстает передо мной. Но тут я замечаю человека, который идет мне навстречу. В этот момент происходит колоссальный сдвиг. Я осознаю, что этот человек также организует вокруг себя собственную вселенную. По выражению Сартра, зелень травы поворачивается как к другому человеку, так и ко мне, и часть моей вселенной «дрейфует» в его сторону. Исчезает и часть меня, поскольку я являюсь объектом в его мире, как он сам — в моем. Я больше не являюсь чистым воспринимающим небытием; у меня есть внешняя оболочка, которую, как я знаю, другой может видеть.
Затем Сартр добавляет новый поворот. На этот раз он помещает нас в коридор парижского отеля и предлагает подглядеть в замочную скважину — возможно, из ревности, похоти или любопытства. Я поглощен тем, что вижу, и напряженно всматриваюсь. Затем я слышу шаги в коридоре — кто-то идет! Вся обстановка меняется. Вместо того чтобы погрузиться в происходящее в комнате, я осознаю себя подглядывающим, и именно таким я покажусь третьему лицу, идущему по коридору. Мой взгляд, когда я подглядываю через замочную скважину, становится «взглядом, на который смотрят». Моя «трансцендентность» — моя способность изливаться из себя на то, что я воспринимаю, — сама «трансцендентна» трансцендентности другого. Этот Другой обладает силой наложить на меня печать определенного типа объекта, приписывая мне определенные характеристики, а не оставляя меня свободным. Я борюсь с этим, контролируя образ, который увидит этот человек, — так, например, я могу искусно притвориться, что просто завязываю шнурок, — и тогда он не заклеймит меня мерзким вуайеристом.
Эпизоды соперничающего разглядывания повторяются в художественной литературе и биографиях Сартра, а также в его философии. В своей публицистике он вспоминал, как неприятно было после 1940 года чувствовать, что на тебя смотрят как на представителя побежденного народа. В 1944 году он написал об этом целую пьесу: Huis clos, в переводе «Нет выхода». В ней рассказывается о трех людях, запертых в одной комнате: обвиненном в трусости дезертире, брутальной лесбиянке и кокетливой богачке. Каждый из них осуждающе смотрит на других, и каждый жаждет скрыться от безжалостных глаз своих собеседников. Но они не могут этого сделать, потому что мертвы и находятся в аду. Как гласит часто цитируемая и часто неправильно понимаемая финальная строка пьесы: «Ад — это другие». Сартр позже объяснял, что не имел в виду, что другие люди — это ад в целом. Он хотел сказать, что после смерти мы застываем в их представлении, не в силах больше противостоять их интерпретации. При жизни мы еще можем что-то сделать, чтобы управлять впечатлением, которое мы производим; после смерти эта свобода уходит, и мы остаемся замурованными в воспоминаниях и восприятии других людей.
Представление Сартра о живых человеческих отношениях как о своего рода интерсубъективном джиу-джитсу привело его к весьма странным описаниям секса. Судя по обсуждению сексуальности в «Бытии и ничто», сартровская любовь — это эпическая борьба за точку зрения, а значит, и за свободу. Если я люблю
