Очень тяжелая создалась обстановка, но люди терпеливо трудились. От прежней изолированности конструкторов и технологов и следа не осталось. Приятно и радостно было смотреть на такую сплоченность; люди шли навстречу друг другу, желая добиться наилучшего результата. Скольких ошибок могли бы мы избежать, если бы такое содружество существовало раньше, при создании опытного образца! Правда, тогда мы еще не были готовы к тому, чтобы технологи разрабатывали процессы формообразования одновременно с конструированием пушки, но и простой совет технолога тоже имел бы большое значение. Теперь работники обоих отделов проходили хорошую, но дорого стоившую школу.
Я уже описывал плачевную картину, которую представлял собой завод, пытавшийся наладить выпуск пушек по временной технологии. Такая технология не обеспечивала выполнения плана ни по количеству, ни по качеству. Гораздо разумнее было бы подождать с выпуском, бросить все силы на подготовку и организацию производства, чтобы создать нормальные условия для работы. Тогда к концу года завод наверняка выполнил бы заданную программу, только сроки сдачи пушек были бы сдвинуты. Но Артиллерийское управление требовало пушки немедленно, не считаясь с возможностями завода и с условиями производства, а в конечном итоге с собственными интересами.
Металл перемалывали, а пушек все не было; непомерно огромные заготовки «слоны» — перегонялись на станках в стружку, а вымученные в конце концов с превеликим трудом детали получали клеймо контролера «брак» и вместе со стружкой отправлялись на шихтовый двор для переплавки в мартене. Правда, некоторые детали допускались на сборку, но собранные пушки, как правило, не выдерживали контрольных испытаний и возвращались в сборочный цех на доработку. Чрезвычайно напряженная обстановка вызывала нервозность и новые ошибки. Отдел главного технолога стал выдавать заказы на изготовление приспособлений и специального инструмента, но инструментальный цех был маломощен, пришлось часть оснастки заказать другим заводам. Эти поставщики подводили: оснастка поступала от них некомплектно, цехи не могли ее использовать, и она лежала на складах. Выходило, что нам помогают, а мы все равно не даем отдачи, работаем на мартен.
В такое тяжелое время директора и меня вызвали к Орджоникидзе. Хотя мы и не знали точно, что нас ожидает, но предчувствовали — попадет крепко. Приехали мы на вокзал, молча сели в вагон, думая, конечно, об одном.
— Удивительный вы человек, Василий Гаврилович, — вдруг заговорил Радкевич, — ушли с головой в конструкцию своей пушки и даже не замечаете, как живет завод, каковы его нужды.
Такого я не ожидал. Сначала решил даже, что директор шутит. Мы в КБ как раз очень много думали над тем, как помочь заводу, но у нас было правило: пока не сделал, окончательно не продумал — не говори.
— А не ошибаетесь ли вы, Леонард Антонович?
— Нисколько, — ответил он серьезно. — Ведь вы никогда не высказывали мне своего мнения, как нам справиться с выполнением плана выпуска пушек. Зарылись в свои конструкции и больше ничем не интересуетесь! Положение на заводе вас не беспокоит.
Стало ясно: директор не шутит. Но зачем он в такое неподходящее время затеял этот разговор? Я решил изложить ему наши соображения относительно заводских дел, но он все тем же нервным тоном прервал меня, повторив, что я не знаю жизни завода и что лучше прекратить этот разговор и ложиться спать. Все это произвело на меня неприятное впечатление.
Утром следующего дня явились в приемную Орджоникидзе. Там уже сидели работники ГВМУ и нескольких артиллерийских заводов. Вызова ждали недолго: как только от наркома вышли посетители, секретарь пригласила всех заходить.
Кроме Орджоникидзе, в кабинете находились Пятаков и Павлуновский. Мы вошли, поздоровались. Орджоникидзе предложил садиться. Мы с Радкевичем сели рядом. Наступила тишина. Я взглянул на Орджоникидзе, на Павлуновского, на Пятакова (Пятакова видел впервые). И хотя ничего особенного в выражении их лиц не заметил, нервы мои напряглись. Нарком сказал, что его беспокоит положение дел с пушками Ф-22 на Приволжском заводе, и попросил присутствующих высказать свои соображения. Первым выступил директор завода имени Калинина И.А.Мирзаханов, коротко остриженный, с большим лбом и нависающими над глазами черными мохнатыми бровями, с волевым выражением лица.
Наркомат обязал Мирзаханова помогать нам в изготовлении полуавтоматического затвора. Он доложил, как его завод выполняет это задание, и перешел к нашему заводу. Он буквально разгромил нас. Меня возмутила безапелляционность, с которой Мирзаханов утверждал то, чего на нашем заводе и в помине не было.
Затем говорил директор Кировского завода, который обязан был поставить нам прицелы и, нужно сказать, в этом деле не особенно преуспел. Однако и он резко критиковал наш завод. Выступали и другие. Все в одном духе. Затем слово взял Пятаков. Он начал с того, что стал охаивать конструкцию пушки. Потом перешел к работе завода и так же, как все предшествующие, отмечал только плохое.
Орджоникидзе обратился к Радкевичу
— Ну, Радкевич, скажите, что нужно, чтобы вывести завод из прорыва?
Леонард Антонович начал высказывать свои соображения. Я ожидал, что он четко изложит план действий, но, к сожалению, он говорил обо всем, только не об этом. Орджоникидзе терпеливо слушал, но видно было, что в нем нарастает возмущение. Кулак его правой руки сжимался все сильнее и сильнее, лицо наливалось гневом. Наконец Орджоникидзе стукнул по столу так, что даже чернильницы и карандаши подпрыгнули:
— Довольно!..
Наступила глубокая тишина. Я сочувствовал Леонарду Антоновичу и одновременно досадовал: ведь толком он так ничего и не сказал. Обидно было, что нас отмолотили — и за дело, и незаслуженно. Я сидел, уставившись в стол, и думал: что же будет дальше?
Вдруг слышу голос Орджоникидзе:
— Грабин, скажите, что нужно, чтобы выправить положение на заводе?
Я встал. С чего начать? Горько было за коллектив, который трудился не покладая рук. Выпады Мирзаханова, разозлившие меня, заставили начать с него. Я постарался показать всю неправильность его утверждений. При этом поглядывал на Орджоникидзе: как он реагирует? Но ничего не заметил. Затем перешел к выступлению Пятакова:
— Вы ведь не знаете конструкции пушки, а хаете ее!
Орджоникидзе продолжал слушать спокойно. Останавливаться на всех выступлениях не было смысла; я стал излагать соображения, зревшие в коллективе КБ, в нашей партийной организации. Повторяю, мы много думали над тем, как помочь заводу. Закончив, сел не сразу: ждал, как оценит наши идеи нарком. Орджоникидзе их одобрил.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
