собеседнице, — и, наконец, что такое счастье? Если оно обусловливается спокойствием и довольством, то разве оно достижимо для людей? Разве страсть бывает спокойна, и может ли человек удовлетвориться тем, что он имеет, даже если он достиг цели всех своих стремлений? Я бы не говорил с такою уверенностью, если бы люди, достигшие богатства и могущества, научились умерять свои требования. Мне кажется, что из всех в этой зале только один человек близок к счастью.
— Кто же это?
— Ваш дядя, графиня. Помимо его личных достоинств, ума, завидного положения и богатства, он ещё пользуется редким преимуществом — желать возможного. Быть может, меня обманывает его внешнее спокойствие и он требует от судьбы больше, нежели она даёт ему; но этого не видно. Его жизнь полна гармонии; по сравнению с ним все остальные люди кажутся мне какими-то надорванными, жалкими и несчастными.
— Между тем действительность прямо противоречит вашим словам, — сказала Антуанета. — Посмотрите на этих людей, как они веселы и как приятно проводят время и вдобавок спят таким непробудным сном, которому можно позавидовать.
— Масса, — возразил Цамбелли, — всегда напоминает мне тех насекомых, которые родятся и умирают в один и тот же день; разве ей доступно счастье, глубина горя, слава, бессмертие?.. Если тупость ума и нечувствительность сердца составляют счастье... то кто же может желать подобного существования! На противоположных полюсах человечества стоят немногие избранные, которые ясно понимают цель своих стремлений и неуклонно идут к ней: на одном полюсе баловни судьбы, достигшие своей цели с челом, увенчанным лаврами, на другом — несчастные, сгорающие на собственном огне неудовлетворённых желаний; между ними бушует тёмное и безымянное человеческое море, существующее только для этих немногих избранных. Если бы оно могло чувствовать и сознавать свою участь, то она сделалась бы невыносимой для него. Людей можно разделить на три разряда: одни сделаны из воска, другие — из стали, а третьи — из кожи. Воск тает от солнца, сталь разлетается под ударами молотка, но кожу не берёт ни молоток, ни солнце.
— Всё это очень остроумно, шевалье. Но я не понимаю, какое вы имеете основание издеваться над обществом и смотреть свысока на всё человечество?
— Какое я имею основание! И вы говорите мне это, графиня; вы, единственная, от которой я ожидал, что она поймёт меня, потому что знает муку неудовлетворённых желаний и потому что её душа слишком возвышенна и горда для этих людей...
Видя, что молодая девушка робко отступила на балкон, смущённая его словами, итальянец решился продолжать.
— Нет, я не ошибся, графиня Антуанета. Вы принадлежите к тем прекрасным, но несчастным натурам, которые не довольствуются обыденной жизнью. Разве может удовлетворить вас однообразная жизнь в одиноком замке, где вы должны довольствоваться исполнением дочерних обязанностей и выслушивать день за днём любовные объяснения добросердечных деревенских юношей, быть королевой среди крестьян; разве эта участь достойна вас! Конечно, она совпадает с понятием о предназначении женщин, которое составилось у вашего дяди и у здешних господ, требующих от женщины рабского подчинения мужчине. Такой взгляд должен возмущать вас, и вы должны рано или поздно разорвать свои оковы.
— У вас богатая фантазия, шевалье, — холодно заметила Антуанета, — и я не понимаю, как могли вы истолковать таким образом то грустное настроение, в котором вы видели меня иногда и которое было непосредственно вызвано тяжёлыми обстоятельствами моего семейства. А если я однажды в вашем присутствии пожелала иметь крылья, чтобы улететь на какую-то звезду, то это такое ребячество, о котором говорить не стоит.
— Если можно назвать ребячеством стремление к лучшей жизни и предпочтение высот перед низменностями. Но вы несправедливы к себе, графиня. Выражение вашего лица противоречит вашим словам. Разве мысль о свободе не улыбалась вам за минуту перед тем, когда глаза ваши следили за облаками... и как будто искали в них решения мучивших вас вопросов? Не думайте, что я претендую на ваше доверие — я далёк от такой смелости и помню разницу нашего общественного положения. Только ночные мотыльки летят на огонь и обжигают себе крылья. Но мне не хотелось остаться непонятым. Несмотря на то, что я постоянно окружён людьми, я чувствую себя одиноким, так как у меня нет ни родных, ни друзей. Мне казалось, что в вас я найду отголосок моим страданиям, и я осмелился заговорить с вами о том, в чём вы боитесь сознаться даже перед собою. Если это преступление, то простите меня...
— Мне нечего прощать вас, — сказала Антуанета. — Каждый из нас убеждён, что может читать в душе другого.
— И своё собственное настроение приписывает другим, — добавил Цамбелли. — Недовольному кажется, что весь свет чувствует то же, что и он. Но так, как я уже отчасти начал свою исповедь, то позвольте закончить её. Ваш дядя упрекает меня в непомерном честолюбии и ещё в одном пороке, о котором умалчивает из вежливости — в крайней бедности. Последнее побуждает меня завидовать богатым, между тем как всем кажется, что я только насмехаюсь над ними. Меня постоянно мучит беспокойное желание возвыситься над толпой. Это желание нельзя назвать ни преступным, ни безумным. Действительность превосходит подчас самые невероятные мечты. Кто мог ожидать, что разрушится старый свет? Разве не поучителен пример Наполеона I, его жены, сестёр, братьев, маршалов, которые ещё так недавно вышли из ничтожества, а теперь занимают чуть ли не самые старые престолы Европы? Ввиду этого у каждого честолюбивого человека может появиться естественное желание принять деятельное участие в этой грандиозной и дикой охоте за счастьем, которую революция открыла для всех с одинаковыми шансами поймать добычу.
— Или погибнуть, — возразила Антуанета.
— Конечно, не все могут быть победителями. Но лучше умереть в борьбе, чем оставаться в ленивом бездействии; лучше погибнуть от землетрясения, чем спокойно умереть в постели от старости и болезни.
— Значит, вы предполагаете во мне ту же потребность борьбы и волнений? — с живостью спросила Антуанета.
Цамбелли собирался ответить, но в этот момент маркиза Гондревилль позвала свою дочь.
Эгберт, стоявший около маркизы, увидел идущую через залу прекрасную, стройную фигуру молодой девушки в белом лёгком платье. Её изящные, обнажённые руки, тень неудовольствия и раздумий на лице, грустный и почти мрачный взгляд, который она бросила на него, — всё это вместе произвело на Эгберта неизгладимое впечатление. Он никогда не видел такой женщины, и она показалась ему видением, которое должно исчезнуть так же внезапно, как
