Читаем без скачивания Желтоглазые крокодилы - Катрин Панколь

Иногда в ее памяти всплывали сцены, значения которых она не понимала. Как бревна, плывущие по реке, они складывались в некий узор, который ей не удавалось разгадать. Страшный молчаливый гнев отца в тот летний день в Ландах, когда разразилась гроза… Впервые в жизни он тогда поднял голос на мать, назвав ее «преступницей». И впервые мать ничего ему не ответила. Жозефина помнила, как отец унес ее на руках, как от него пахло солью — наверно, морской, а, может быть, слезами? Эта картинка то и дело оживала в ее памяти, каждый раз вызывая такой сильный прилив чувств, что у нее на глазах выступали слезы, непонятно почему. Она догадывалась, что за всем этим крылась какая-то тайна, но она всякий раз ускользала от нее. «Однажды я разгадаю тайну этих бревен, плывущих по реке», — сказала себе Жозефина.

Она задумалась, посасывая колпачок ручки, кого бы сделать прообразом Тибо, нежного Трубадура, как вдруг заметила мужчину в синем пальто, расположившегося на другом конце длинного стола. Вот он, всего в нескольких метрах от нее. Его черная водолазка выглядела нелепо в радостной атмосфере этого майского дня. Синее пальто с капюшоном висело на спинке кресла. «Так он как раз и будет моим трубадуром! Но ведь ему придется умереть, — вдруг спохватилась она, — он всего лишь второй муж!» Она засомневалась. Еще раз взглянула на него. Он писал что-то левой рукой, подперев голову правой, и явно не замечал ее взгляда. У него были длинные белые пальцы, щеки, синеватые от едва заметной щетины, густые ресницы, затенявшие карие с зелеными искорками глаза. Какой же он худой и бледный! Какой он красивый! Как хочется любить его! Он совершенно не от мира сего!

Тогда я, пожалуй, не убью Тибо: он исчезнет и появится в конце истории! Это новый поворот сюжета. Его будут считать погибшим, Флорина выплачет все глаза, снова выйдет замуж, но ее сердце будет принадлежать Тибо Трубадуру.

Нет… Он должен умереть. Иначе история развалится. Нельзя отвлекаться от замысла. Тибо одновременно знатный сеньор и трубадур. Он сочиняет не только любовные песни, но и памфлеты против власти французского короля или Генриха II. Он воспевает радость битвы, могучие удары меча, но вместе с тем клеймит завоевания и жестокость захватчиков. Он осуждает политику двух суверенных государей, непомерные налоги, разоренные деревни. Его песни поют в городах и селениях, он становится знаменитым… слишком знаменитым. Деньги, пишет он, следует тратить на благо подданных, а не на умножение славы принцев. Он вслух произносит жалобы, которые шепчут крестьяне, серфы и вассалы. Он искушает и будоражит. Он вызывает споры. Его осыпают золотом, чтобы еще и еще слышать его баллады, призывающие к справедливости. Генрих II назначает цену за его голову. Он умирает от яда в зените славы.

Жозефина, вздохнув, смирилась со смертью Тибо Трубадура.

Она работала до вечера, подпитываясь присутствием мужчины в синем пальто, подмечая все его жесты: вот он поглаживает несуществующую бороду на впалых щеках, вот глаза его закрываются в поисках нужного слова, вот изящная худая рука изогнулась на белом листе бумаги, вот вены вздулись на лбу… все эти черты перешли к Тибо Трубадуру. Флорина, растроганная нежностью этого мужчины, открывает для себя любовь, забывает о Боге, а после изводит себя бесконечными молитвами, вымаливая прощение… Флорина познает супружеское счастье. Жозефина покраснела, начав рассказ об их первой брачной ночи, описывая, как Тибо в рубашке ложится возле Флорины в огромную кровать под балдахином… И оставила сцену на потом: сейчас, когда он тут, в библиотеке, рядом с ней, лучше не писать об этом!

Время шло. Она заметила, что незнакомец собрал вещи и собирается уходить. Пометавшись между Тибо и человеком в синем пальто, она… пошла за ним к выходу, толкнув надежную дверь, охраняющую библиотеку от внешнего шума. Догнала его на оживленном проспекте. Он сидел, на остановке автобуса, задумавшись и опустив голову.

Она села рядом и уронила книгу. Он наклонился, поднял, и, выпрямившись, узнал ее. Улыбнулся.

— Что же это вы все роняете!

— Да, я такая рассеянная!

Он тихо рассмеялся и добавил:

— Но я не всегда буду рядом, чтобы подобрать.

Он произнес это таким невыразительным, равнодушным тоном. Без всякого намека на шутку. Просто констатировал факт, и ей стало стыдно за свою маленькую хитрость. Она не знала, что ответить. Разозлилась на себя за тугодумие, лихорадочно подыскивая остроумный ответ, не нашла, покраснела и промолчала.

— Весна, а вы все в этом пальто, — наконец решилась она, чтобы хоть что-то сказать, а то молчание становилось давящим.

— Я вечно мерзну…

Опять она не знала, что говорить. Подошел автобус. Он пропустил ее вперед и поднялся вслед за ней, подразумевая, что им ехать в одну сторону. «О Боже! Мне совсем не туда!» — ужаснулась Жозефина, когда заметила, что автобус идет в сторону площади Буль. Она села, подвинулась, оставляя ему место рядом. Он на мгновение заколебался, потом все же сел рядом.

— Вы студентка? — вежливо поинтересовался он.

У него был длинный нос, красиво вырезанные ноздри. Тибо Большой Нос? Это будет оригинальнее, нежели Тибо Трубадур.

— Я работаю в Национальном центре научных исследований, специализируюсь по XII веку.

Он одобрительно кивнул.

— Хорошее время, XII век. Мало изученное, конечно.

— А вы?

— Я пишу историю слез… Для одного иностранного университетского издательства. Невеселая тема, сами видите.

— Ох! Это, наверное, страшно интересно!

Она тут же мысленно обругала себя: до чего идиотское замечание! Совершенно исключающее ответную реплику. Тупик.

— В свое время это было что-то вроде кино. Способ выразить эмоции как наедине с собой, так и на людях. И мужчины, и женщины только и делали, что плакали…

Он словно втянулся внутрь пальто и задумался, замкнулся. Правда, все время зябнет, подумала Жозефина, и решила использовать эту деталь для образа Тибо: пусть у него будут слабые легкие.

Она взглянула в окно: все дальше и дальше от дома! Пора подумать о возвращении. Девочки вернутся из школы и удивятся, что ее нет. Подумать только, раньше всегда я ждала их дома, внимательная, готовая накормить, помочь, выслушать. «Люблю звонить в дверь и знать, что ты ее сейчас откроешь», — говорила Зоэ и висла у нее на шее.

— Вы часто ходите в библиотеку? — расхрабрившись, спросила она.

— Всегда, если нужно спокойно позаниматься… Я так сосредоточен во время работы, что не выношу малейшего шума.

Он женат, у него дети, решила Жозефина. Надо будет побольше об этом узнать. Она уже думала, как бы поаккуратней спросить об этом, чтобы не показаться слишком любопытной, но тут он встал и сказал: «Я тут выхожу. Надеюсь, скоро увидимся».

И растерянно посмотрел на нее. Она кивнула, попрощалась, да, до скорого. Посмотрела ему вслед. Он шел, не оборачиваясь, словно не разбирая дороги, погруженный в себя.

Ей оставалось только пересесть на автобус, идущий в противоположном направлении. Забыла даже спросить, как его зовут. Он был не слишком расположен к беседе. Для человека, который снимается для журналов, он какой-то слишком хмурый.

У подъезда она увидела небольшую толпу. Сердце Жозефины упало: что-то с девочками. Она помчалась туда и, прорвавшись сквозь группу зевак, увидела мадам Бартийе и Макса, сидящих на ступеньках дома.

— Что случилось? — спросила она у соседки с третьего этажа, которая молча рассматривала их, скрестив руки на груди.

— Приходили судебные исполнители, опечатали квартиру. Теперь они должны уйти. Сильно задолжали квартплату.

— И куда же они пойдут?

Соседка пожала плечами. Она-то тут при чем? Объяснила, что происходит, и дело с концом. Жозефина подошла к мадам Бартийе, которая тихо плакала, понурив голову. Встретила сумрачный, безнадежный взгляд Макса.

— Вам есть куда пойти сегодня?

— Нет, — ответила мадам Бартийе.

— Но вы же не будете спать на улице?

— А где еще?

— Но они не имели права вот так вышвыривать вас! Тем более с ребенком.

— Ни капельки не постеснялись.

— Пойдемте ко мне. По крайней мере, на эту ночь…

Мадам Бартийе подняла голову и прошептала:

— Вы серьезно?

Жозефина кивнула и взяла Макса за руку.

— Вставай, Макс… Берите вещи и за мной.

Соседка с третьего этажа мрачно покачала головой и отметила:

— Не ведает, что творит, бедняжка. Устраивает дома ночлежку, ей это надо?

— Мам, а когда уже я буду трахаться?

Ширли сказала в трубку что-то по-английски и нажала на рычаг. Она собиралась уходить. Вопрос Гэри застал ее врасплох.

— Ты что, Гэри! Тебе всего шестнадцать! С этим торопиться не надо!

— Мне надо.

Она посмотрела на сына. Да, верно, мальчик уже стал мужчиной. Метр восемьдесят пять, руки и ноги как макаронины. Низкий голос, зачатки бороды, черные густые всклокоченные волосы до плеч. Он бреется, часами плещется в ванне, отказывается выходить из дома, если у него прыщ, выливает на себя тонны кремов и лосьонов. Недавно еще голос ломался. Должно быть, странно, когда в детском теле рождается мужчина. Когда у нее росла грудь, она перетягивала ее лентой, а когда пошли первые месячные, испугалась…