Читаем без скачивания Под покровом небес - Пол Боулз

«Ты должна его сдвинуть», – подумала она, но чувствовала себя при этом слабой и больной, а ее пальцы срывались, скользя по холодному металлу. Она подняла чемодан и долбанула его углом по рукояти засова, отчего он вроде бы чуточку даже сдвинулся. В тот же миг одна из спящих фигур неподалеку зашевелилась.

– Echkoun?[139] – произнес мужской голос.

Она сразу присела и спряталась за штабелем мешков с чем-то сыпучим.

– Echkoun? – досадливо повторил тот же голос.

Немного подождав ответа, мужчина решил снова отойти ко сну. Она хотела попытать счастья еще раз, но слишком сильно дрожали руки, да и сердце билось так, что того и гляди выскочит из груди. Она откинулась на мешки и прикрыла глаза. И в тот же миг в доме кто-то забил в барабан.

Она аж подпрыгнула. «Это же знак! – догадалась она. – Ну конечно: точно так же бил барабан, когда меня сюда привезли». Теперь у нее не было сомнений, что она выберется. Немного отдохнув, она встала и пошла по двору в ту сторону, откуда доносились звуки. Теперь там били сразу в два барабана. Она вошла в дверь и очутилась в темноте. В конце длинного коридора виднелся выход в другой залитый лунным светом двор, она поспешила туда и увидела желтую полоску света, пробивающегося из-под двери. Немного постояла посреди двора, слушая нервную дробь, источник которой явно был за этой дверью. Барабаны перебудили всех петухов в округе, петухи принялись кукарекать. Она еле слышно постучала в дверь; барабаны не унимались, к ним присоединилась какая-то женщина, которая слабым высоким голосом завела песню с жалобным повторяющимся припевом. Прежде чем постучать снова, Кит долго набиралась храбрости, но на сей раз постучала громко и решительно. Барабаны смолкли, дверь распахнулась, и она, сощурившись, ступила внутрь комнаты. На полу среди подушек сидели три жены Белькассима, в изумлении глядя на нее широко открытыми глазами. Она стояла прямо и напряженно, словно столкнулась лицом к лицу со смертельно опасной змеей. Девушка-служанка затворила дверь и осталась стоять, привалившись к двери спиной. И тут три фурии, отбросив барабаны, заговорили разом, замахали руками, указывая вверх. Одна из них вскочила, подбежала к Кит и стала ее ощупывать, путаясь в складках ее струящегося белого одеяния, – надо думать, в поисках драгоценностей. Длинные рукава она задирала вверх, ища браслеты. Две другие возбужденно тыкали пальцами, показывая на чемодан. Кит стояла, по-прежнему не двигаясь, ждала, когда кончится этот кошмар. Дергая ее и пихая, они заставили Кит, склонившись над чемоданчиком, отпереть кодовый замок, который в других обстоятельствах сам по себе привел бы их в изумление и восторг. Сейчас, однако, они были целиком во власти подозрительности и нетерпения. На открытый чемодан набросились, стали копаться, выбрасывая содержимое на пол. Кит на все это смотрела. Она не верила своим глазам: какая удача! – ее чемодан интересует их больше, чем она сама. Пока они внимательно обследовали ее вещи, она частично восстановила самообладание и даже настолько осмелела, что позволила себе тронуть одну из них за плечо и показать ей, что драгоценности наверху. Женщины загомонили, с недоверием поглядывая наверх, и в конце концов отрядили служанку сходить проверить. Но в тот момент, когда девушка уже собралась было выйти из комнаты, Кит в страхе стала ее удерживать. Ведь она разбудит черную женщину! Женщины сердито подскочили, произошла краткая mêlée.[140] Когда потасовка утихла и все пять женщин стояли, тяжело пыхтя и отдуваясь, Кит с отчаянной гримасой на лице приложила палец к губам и сделала несколько преувеличенно осторожных шагов на цыпочках, одновременно со значением показывая на служанку. Потом, надув щеки, попыталась изобразить толстуху. Все поняли ее мгновенно и серьезно закивали; чувствовалось, что они согласны включиться в заговор. Когда служанка вышла, Кит попытались выспросить: «Wen timshi?»[141] Этот вопрос наперебой задавали все три женщины, и любопытства в их голосах было больше, чем злости. Ответить она не могла, а потому безнадежно пожимала плечами и трясла головой. Вскоре вернулась девушка и, видимо, сообщила, что все ценности действительно лежат на кровати, причем не только те, что отобраны у них, но и множество других. Узнав об этом, жены сделались несколько озадачены, но заметно повеселели. Когда Кит, встав на колени, стала запихивать пожитки в чемоданчик, одна из них присела рядом с нею и заговорила тоном, который определенно не был неприязненным. Кит, разумеется, понятия не имела, что женщина ей говорит; все ее помыслы вращались вокруг запертой на засов двери. «Я должна выбраться, я должна выбраться», – внушала она себе снова и снова. Пачка банкнот лежала в чемодане, завернутая в пижаму. Никто не обратил на нее внимания.

Когда чемодан был вновь уложен, она вынула губную помаду и маленькое ручное зеркальце, повернулась к свету и стала демонстративно краситься. Послышались восхищенные восклицания и вздохи. Тогда Кит передала предметы зависти одной из жен и предложила ей заняться тем же. Когда все три женщины, уже с ярко-красными губами, принялись собою и друг дружкой любоваться, она знаками показала им, что оставляет помаду им в подарок, но взамен они должны выпустить ее на улицу. По их лицам было видно, что желание пойти ей навстречу борется в них со страхом: с одной стороны, им хочется спровадить ее из дома куда подальше, но мешает страх перед Белькассимом. Все время, пока они этот вопрос обсуждали, Кит сидела на полу рядом с чемоданчиком. Смотрела на спорящих, нисколько не ощущая того, что эта дискуссия имеет к ней какое-то отношение. Да ведь и то сказать: все равно решение будет принято не здесь, а гораздо, гораздо выше этой неказистой комнатенки, где они стоят, чирикают. Вообще перестав следить за ними, она бесстрастно уставилась в пол перед собою, абсолютно убежденная в том, что выберется. Выберется, потому что… барабаны! Надо только выждать момент. После долгих обсуждений девушку-служанку опять куда-то послали, а вернулась она в сопровождении маленького черного старикашки, такого старого, что спина у него была согнута дугой, а шел он, шаркая и еле переставляя ноги. В дрожащей старческой руке он сжимал огромных размеров ключ. Он бормотал какие-то возражения, но было ясно, что его уже уговорили. Кит вскочила на ноги и взялась за чемодан. Каждая из трех жен подошла к ней и запечатлела у нее на середине лба торжественный поцелуй. Кит подошла к двери, где ждал ее старикашка, и вместе они пошли через двор. По пути он говорил ей какие-то слова, но что она могла ему ответить? Он привел ее в другое крыло дома и открыл перед нею маленькую дверцу. И вот она уже стоит одна на улице, застывшей в молчании.

XXVIII

Внизу расстилается ослепительное море, блистает и искрится в серебряном свете утра. Она лежит на узком, длинном выступе скалы лицом вниз, свесив голову и глядя, как медленные волны набегают откуда-то издалека – оттуда, где горизонт, выгибаясь вверх, обнимает собою небо. Ее ногти скребут по камню; она уверена, что упадет, если не будет цепляться, напрягая каждый мускул. Но долго ли она сможет так продержаться, вися между небом и морем? Выступ скалы становится все уже и уже; вот он врезается ей в грудь, мешает дышать. Или это она сама мало-помалу продвигается вперед – раз за разом смещает, чуть приподнявшись на локтях, свое тело на крохотную долю дюйма ближе к краю? Она уже свесилась настолько, что видит внизу с обеих сторон отвесные утесы, расколотые трещинами на отдельные высокие призмы, между которыми выросли толстые серые кактусы. А прямо под ней о стену из сплошного камня беззвучно разбиваются волны. Сырость воздуха еще несет в себе остаток ночи, но скоро она развеется, сохранившись разве что где-нибудь под поверхностью воды. На данный момент ее равновесие совершенно: вся жесткая, как доска, она лежит, балансируя на краю. А взглядом держится за дальнюю волну. Когда эта волна ударится о скалы, ее голова перевесит и баланс будет нарушен. Но волна почему-то не движется.

«Проснись! Проснись!» – пытается выкрикнуть Кит.

И разжимает руки.

Ее глаза, оказывается, открыты. Занимается рассвет. От скалы, прислонившись к которой она сидела, стало больно спине. Она вздохнула и немного изменила позу. Здесь, среди скал, вдали от города, да еще и в столь несусветное время суток, очень тихо. Она посмотрела в небо и увидела пространство, обретающее свет и ясность. Первые робкие звуки, донесшиеся из этого пространства, были, казалось, не более чем вариациями на тему изначально присущей ему тишины. Ближние валуны и отроги скал, как и дальние городские стены, медленно проявляясь, выходили из царства невидимого, но все, что ниже, еще пребывало в виде эманации глубин и теней. И чистейшее небо, и кусты, вдруг возникшие рядом, и россыпи гальки у ног – все это будто вытащили из колодца абсолютной ночи. И словно оттуда же в центр ее сознания плеснуло странной апатией, смутными мыслями, что бродят где-то в глубине и совсем не подчиняются ее воле, поскольку сами есть не что иное, как ускользающие обрывки ее же внутренней сути, маячащие на фоне еще не остывшего сонного небытия – того сна, что готов вернуться и вновь заключить ее в свои объятия. Ан нет: она продолжает бодрствовать, нарождающийся новый свет вливается в ее глаза, хотя соответствующей ему живости в ней нет: нет ощущения связи с местом и временем, не возникает чувства личной сопричастности, присутствия в себе личности как таковой.