на сборы. Агафья кидает в мешок вещицы, с которыми не расстается, подпирает дверь колышком и просит меня оставить записку: «Занято Агафьей», – хотя, кроме зверя, никто сюда сейчас не заглянет. Успевает Агафья показать нам даже парилку, заставляет попробовать воду на ощупь и семенит к вертолету так, что я едва за ней успеваю.
Промежуточная посадка у нас на Каире. Так называют речку, в устье которой когда-то шумел-работал лагерь геологов и где полтора последних года сидел Ерофей, пытаясь наладить тут пчеловодство. О его «сидении» – рассказ особый, а сейчас мы спешно затаскиваем в вертолет из погреба улей, связки досок, мотки алюминиевой проволоки, железную печку и кое-что еще, нужное в хозяйстве Агафьи… Еще пять минут – и мы «дома», у бревенчатых изгородей и построек, стоящих над Еринатом подобно крепости.
Как всегда, садимся перекусить. Мы – из своих рюкзаков, Агафья обедает вареной картошкой с рыбой и хлебом, не уступающим по вкусу московскому. Картошку хорошо бы сдобрить подсолнечным маслом – я привез его шесть бутылок. «Не можно! – говорит Агафья. – Для еды не годится». Но благодарит, потому что масло оказалось много экономней свечей. Агафья в Москву мне об этом писала.
Новости… О них всегда – в первую очередь. Новость главная: в избушке живет женщина, принявшая у Агафьи крещенье и не ушедшая восвояси, как бывало до этого с другими крещеными. «Живем… Хлеб печем порознь – кому что по вкусу, делим по силам работу…» Это, по всему судя, устраивает обе стороны, хотя проблемы есть, но о них узнали мы, только приглядевшись к житью-бытью.
Главный разговор был о необычном минувшем лете. Нас в европейской части страны угнетала жара. Тут же в горах лето было «люто холодным» – ветры, дожди, морозы в мае, снега в июне. Думали, что с огорода ничего не возьмут. Нет, картошка, убитая морозом и заново посаженная, дала неплохой урожай, уродилась рожь, горох, всякие овощи. Наловили осенью порядочно рыбы, но главное, невиданный урожай дали кедры. Осенью две затворницы пошли шишковать. Но у одной (горожанки в прошлом) никакого навыка в этом не было, а Агафья почувствовала, что уже не может, как в прошлом, белочкой скакать по деревьям. Стали сбивать шишки шестами. Этот процесс небыстрый, а надо было опережать конкурентов – стаи кедровок, бурундуков, и, главное, на самый урожайный участок пожаловал таежный хозяин Михайло Иванович. Он был самым ранним, самым активным, небезопасным сборщиком. Приходилось ждать, когда он насытится и уйдет отдыхать. Ружье против этого конкурента не держали, для отпугивания полагались на кастрюльку и колотушку.
Таежный осенний ветер «тушкен», как всегда, помог сборщикам. Он так двое суток мотал кедровники, что все шишки оказались на земле, и продовольственный склад Агафьи пополнился тридцатью мешками добротных шишек. Поскольку еда – одна из главных проблем в здешнем житье-бытье, можно сказать: с этой стороны скиту ничто пока не грозит. Огород плодоносит, крупы и муки запасено тут надолго, ловится рыба, доятся козы, несутся куры. Козел, которого Агафья пыталась лечить таблетками, от них, по-видимому, и околел. Переправили сюда нового бородатого бестию. Из всего, что могла сообщить нам Агафья о его отношениях с козами, предполагается появление к весне козляток.
Медведи летом и осенью по-прежнему бродят вблизи жилья, но лай двух собак и бдительные удары колотушкой в кастрюлю заставляют зверей умерить свой интерес. «Страшен шатун. Если зимой он появится тут – беда», – вздыхает Агафья.
Кое-кто из диких жителей леса не столько пугал, сколько развлекал поселенцев. Однажды, привлеченные переполохом кур, заглянули в курятник и увидели там проскочившего в окно ястреба. Хищник навалился на петуха и, не видя возможности выбраться наружу вместе с жертвой, решил пообедать прямо в курятнике. Ястреб уже вытягивал из знатной птицы кишки, когда загремели кастрюли, запричитали на разные голоса люди. «А он сидит, как хозяин, – еле выпроводили через дверь».
Все подворье Агафьи разрослось, расползлось: две избы, курятник, козлятник, дровяные навесы, изгороди, навесы для сушки ржи и гороха. Все требует рук и глаза. Одной хозяйке со всем справиться трудно. На здоровье Агафья жалуется постоянно. Это, как у всех больных, любимая тема для разговора, и, если мягко не перевести беседу в другое русло, только об этом она и будет. Одета Агафья тепло. Все сшито ею самой, по своему вкусу. А на ногах сияющие белизной подаренные кем-то валенки, о которые резвому кобельку Тюбику нравится чесать зубы.
Социальная сторона жизни в скиту сложнее, чем бытовая и продовольственная.
На моих глазах, когда легче было сюда добраться, «на житье у Агафьи» перебывало десятка два прихожан. Союза с отшельницей не получалось. Во-первых, шел сюда человек, «тронутый» нынешней жизнью, с наивной надеждой обрести тут кров и душевное спокойствие. Не получилось! Быт тут трудный – постоянная борьба за существование, природа суровая и неприветливая, особо для городского. Вера и характер у Агафьи непреклонные. Неделя-другая, и подавался бедолага отсюда частенько с бранью.
А полтора года назад я застал тут целую коммуну: мать с девчонкой-подростком, потерпевший какое-то жизненное крушение самодеятельный художник, потерявший ногу Ерофей Седов. Не вникая в суть отношений, я чувствовал: в них назревает буря. Люди везде остаются людьми, а изоляция лишь обостряет характеры. Первыми покинули стихийно возникшую общину мужики. Харьковский художник уехал на родину, Ерофей, забрав ружье, жалкий жизненный скарб и надежду свою – три улья, перебрался за двадцать пять километров на место, где был когда-то поселок геологов («надеялся, что выживу автономно»). Уехала и мать с девочкой, уже сменившая в Сибири не одно пристанище. И осталась опять Агафья одна… А в прошлом году своим ходом с посошком и котомкой пришла сюда женщина средних лет. Агафью подкупила способность человека идти в одиночку по горным тропам, и прихожанке она обрадовалась. Живут уже более года. Нашли общие интересы: «Ходили весной в горы по лук, собирали грибы, ягоды, запасались орехом». Все как будто ладится.
Улучив момент, я побеседовал с новоселкой. Имя и фамилию полностью она просила не называть: «Зовите Надей». На просьбу рассказать о себе улыбнулась со вздохом: «Я, Василий Михайлович, много-много грешила. Несколько раз была замужем, ребенка на руки родителям бросила. Осмыслив однажды свое житье, решила, что только в Боге мое спасенье». Бога она решила искать в Сибири. Перебывала во многих общинах и сектах и наконец решилась идти к Агафье.
Мы говорили с Надеждой наедине. Ни о каком староверстве понятия у нее не было. Она не знает, кем были Никон и Аввакум, не знает о крестном пути, пройденном староверами от Москвы до Амура. Агафью это, однако, ничуть не смутило – «старовером стать никогда не поздно». На том и сошлись
