Мэран сама предложила мне пожить в их доме. В день рождения я переехала.
У них в библиотеке есть одна книга — ха, сказала тоже, одна! Скорее уж миллион! Но ту, которую я имею в виду, написал один парень из нашего города, его зовут Кристи Риделл.
Речь в ней идет о феях и о том, что их считают духами тьмы и ветра. «Музыка фей — ветер, — пишет он. — Их танцы — игра теней при свете луны, или звезд, или даже во тьме. Феи, как духи, всегда стоят у нас за спиной, хотя помнят их только улицы города. Но ведь они вообще ничего не забывают».
Не уверена, принадлежат Келледи к этому миру духов или нет. Одно я знаю наверняка: когда я вижу, как они заботятся друг о друге, живут и дышат друг другом, у меня появляется надежда, что все еще наладится. Мы с родителями не то чтобы не ладили, а скорее не интересовались друг другом. Дошло до того, что я стала думать, будто у всех так, — другого-то я никогда не видела.
Вот почему я так стараюсь быть внимательной к маме. Я не говорю с ней о том, чего она не хочет слышать, хотя сама и верю в это. В конце концов, как сказал Сирин, мы ведь только две ниточки одной большой Истории. Иногда наши пути встречаются, иногда расходятся. Но какими бы разными мы ни были, обе наши истории — правда.
И все-таки жаль, что счастливых концов не бывает.
Чародеи
Не думаю, чтобы у него нашлись еще друзья или плакальщики, кроме меня да пары сов.
Дж. Р. Р. Толкин. «Дерево и Лист»
Вы только и видите, что дерево в свете фонаря. Настанет ли тот день, когда вы увидите наконец фонарь в свете дерева.
Г. К. Честертон. «Человек, который был Четвергом»
Чародей ездил на красном старомодном велосипеде с толстыми шинами и одной-единственной скоростью. Над его передним колесом крепилась маленькая ивовая корзинка, откуда выглядывала неопределенной породы собачонка — кажется, в основном терьер. Место позади седока, на багажнике, занимал видавший виды коричневый ранец — в нем, подальше от любопытных глаз, лежало все, чем владел чародей в этом мире.
Пожиток у него было всего ничего, но ему хватало. Да и потом зря, что ли, он чародеем назывался: при случае и наколдовать что-нибудь нужное мог.
Сложения он был скорее плотного, чем наоборот, в окладистой бороде пробивалась седина, серебряные кудри спускались из-под полей высокой черной шляпы, точно плющ из-под свеса крыши. На тулье этой самой шляпы, за лентой, примостились букетик засохших полевых цветов и три пера: белое, лебединое, черное, воронье, и коричневое, совиное. Чародей носил куртку цвета безоблачного утреннего неба в разгаре лета — стоило на нее посмотреть, и душа радовалась. Из-под нее выглядывала рубашка, изумрудно-зеленая, как только что скошенная лужайка. Коричневые штаны из ткани в рубчик пестрели заплатами где из кожи, а где из шотландки; башмаки на нем были того глубокого тускло-золотого цвета, который отличает близкие к увяданию лютики.
Его возраст оставался загадкой — никто не знал, то ли ему пятьдесят лет, то ли семьдесят. Люди чаще всего принимали его за бездомного — не такого запущенного и, уж конечно, куда более жизнерадостного, чем остальные, но все же бродягу — и потому очень удивлялись, когда им доводилось, проходя мимо, вдохнуть аромат свежих яблок, который следовал за ним повсюду, или заглянуть в его ярко-голубые глаза, добродушные и проницательные одновременно. Его взгляд, стоило ему поднять голову и поглядеть на кого-нибудь из-под полей своей шляпы, действовал безотказно: человек сбивался с шага и застывал с открытым ртом, точно пачку долларов на асфальте увидел.
Звали его Джон Уиндл, из чего любители поискать скрытый смысл могли извлечь следующую информацию: «возлюбленный богом» — это имя, а вот с фамилией сложнее — здесь и «корзина», и «дрозд краснокрылый», и даже глагол «утратить бодрость, силу; завять». Не исключено, что правильно было и то, и другое, и третье, ибо жизнь он вел зачарованную; сокровищницу его памяти в равных количествах заполняли жизненный опыт, слухи и правдивые истории; его высокий чистый голос как нельзя лучше подходил для веселых песен, а небольшой рост — всего метр шестьдесят вместе с каблуками — нисколько его не огорчал, ведь он уже успел побывать высоким.
— Я был великаном, — любил говорить он, — когда мир был еще совсем молод. Но чародейство просто не дается. Вот почему Джон так устал и состарился. А с ним и весь мир. — Тут он обыкновенно вздыхал, качал головой, и привычная грусть туманила его пронзительный взор. — А с ним и весь мир.
Есть вещи, которые даже чародею исправить не под силу.
Живя в городе, привыкаешь даже к самым чудаковатым его обитателям настолько, что, встречая их, радуешься, будто родственникам: старушке голубятнице в полинявших платьях от Лоры Эшли, с тележкой для покупок, нагруженной мешочками с птичьим кормом и хлебными крошками. Бумажному Джеку, старику негру, который искусно мастерит китайские игрушки-предсказания и фигурки оригами. Немцу ковбою, который одевается, как статист из итальянского вестерна, и вечно произносит громогласные речи на своем родном языке, немало не смущаясь тем, что их никто не слушает.
И конечно, чародею.
Венди Сент-Джеймс встречала его раз сто — она жила и работала в центре, где он появлялся чаще всего, — но говорила с ним только однажды, ярким сентябрьским днем, когда деревья только начинали менять свои зеленые платья на маскарадные наряды осени.
Она сидела на скамейке в парке на берегу реки Кикаха, в Феррисайде, — маленькая, тоненькая женщина, почти ребенок, в джинсах и белой футболке, накинутой на плечи коричневой кожаной куртке и высоких ботинках. Рядом с ней лежал потрепанный рюкзачок, служивший ей вместо сумочки, на коленях — раскрытая тетрадь в твердом переплете, в которую она больше смотрела, чем записывала. Густые обесцвеченные волосы, подстриженные в каре, отросли и спускались на воротник, темные корни выступили вдоль пробора. Женщина грызла ручку, словно надеялась высосать немножко вдохновения из пластмассы.
Стихотворение — вот что заставило ее споткнуться на полушаге и упасть на эту скамью. Оно сверкало и переливалось в ее голове, но лишь до тех пор, пока она не достала ручку и бумагу. В ту же секунду оно исчезло, неуловимое, как сон поутру. И чем дольше она пыталась пробудить в себе тот первый импульс, от которого ее рука сама потянулась за ручкой, тем сильнее сомневалась, а был ли он на самом деле или ей только пригрезилось. А тут еще трое мальчишек-подростков на траве возню затеяли — попробуй сосредоточься.
Она как раз послала им самый мрачный взгляд, на какой была способна, когда один из них схватил палку и швырнул ее так, что она угодила прямо между спиц переднего колеса велосипеда, на котором чародей катил по дорожке вдоль реки. Собачонка успела выскочить из корзины, а вот волшебник, смешно взмахнув руками, полетел на землю, где его накрыл велосипед. Мальчишки, хохоча во все горло, помчались прочь, собачонка, захлебываясь визгливым лаем, погналась за ними, но скоро бросила эту затею и вернулась к упавшему хозяину.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
