* * *
Когда Зогак предстал перед Амагой, она ужаснулась его виду — мало чего человеческого было в Зогаке, оборванном и окровавленном. И, словно в насмешку, придворный Амаги громогласным голосом бесстрастно объявил, что это посол великого царя царей, господина четырех стран света Дария Первого.
Правда, и после того, как Зогак привел себя в порядок, он не стал красивее в глазах Амаги, крайне удивленной родством этого человечка с настоящим божеством красоты и мужества — Рустамом. А Зогак прямо обезумел от ревности к своему покойному брату: мало ему потрясающей красоты Томирис, так и другая женщина изумительной красоты кинулась ему на шею! Почему одному все и в избытке, а другому — шиш? Амага как-то нехотя, без излишнего любопытства расспрашивала о новом царе персов Дарий. А Зогак в отместку, стремясь затенить образ брата в сердце царицы сарматов, мельком сравнил обоих и не в пользу Рустама, которого хитро сначала превознес. Амага внезапно прервала общение с Зогаком и, оставив его в своем стане, сама откочевала в предгорье Рипейских гор, где среди дикой природы пытались привести в порядок свои всколыхнувшиеся чувства. Свидание с Зогаком самым причудливым образом сплелось с образом незабвенного Рустама. Страстная, порывистая Амага не находила себе места — о Рустам!
Несколько месяцев томился в ожидании новой встречи с Амагой Зогак. И наконец с каким-то ужасом понял, что безнадежно влюблен в... царицу сарматов!
Наконец он узнал, что в свой аул прибыла царица, но прошли дни, прежде чем его пригласили к Амаге. В сопровождении тяжеловооруженных катафрактариев он прибыл к роскошному шатру сарматской царицы. Никакого официального приема не было, был накрыт роскошный достархан, как оказалось, лишь для них двоих, если не считать бессловесных и бесшумных, скользящих словно тени обслуживающих этот роскошный стол служанок. По тому, как томно поглядывала на него во время совместной трапезы Амага, Зогак с бешено заколотившимся сердцем задохнулся от предчувствия, что столь вожделенный мир, о котором он мог мечтать только в своих грезах, внезапно приближается. Не выдержав, он рванулся к Амаге, но царица, уже овладев собой, притушила густыми ресницами блеск своих глаз и лениво-небрежным взмахом поразительно красивой руки, длиннющими пальцами отослала возбужденного до предела Зогака прочь.
Но все-таки предчувствие не обмануло тиграхауда. Глубокой ночью, когда темень окутала прибрежные просторы великой реки Ра, его позвали... Зогак шел за закутанной служанкой, и его бил самый настоящий колотун. Его! Он, познавший несчетное количество женщин от совсем еще юных девочек до зрелых матрон, шел и трясся, как невинный юнец перед первым совращением.
Когда Зогак вошел в просторный шатер царицы, он увидел в глубине, в полумраке Амагу, которая стояла, завернувшись в легкое покрывало. Служанка исчезла, как тень. Зогак в нерешительности остановился, но Амага, скинув с крутых плеч прозрачную ткань, предстала перед ним в своей прекрасной наготе и призывно протянула руки. Измученный вожделением, Зогак бросился перед ней на колени и, обняв ее беломраморные бедра, прильнул устами к колену царицы. Амага смежила веки и, стиснув зубы, опрокинулась навзничь, вскидывая рывком на себя Зогака. Тот неловко засуетился, ища... Амага обхватила его ногами и, скрестив ступени, подняла со стоном... Они слились, тесно сплетясь телами... Амага вскрикнула низким, стонущим криком... она стонала все мучительнее и сильнее, пока наконец не излилась в страстном, ликующем вопле: "Оо-оо-оо, мой Рустам!" Одновременно с этим воплем слился и звериный рык самца, исторгнутый в экстазе остро щемящего наслаждения. Они замерли, стиснув в конвульсиях друг друга... Но постепенно объятия разжались, руки бессильно упали...
Амага лежала отвернувшись и мелко-мелко дрожала. Время от времени по ее телу прокатывалась судорожная волна, начинаясь с передернувшихся плеч и до самых повлажневших кончиков пальцев ног. Зогак лежал, затаив дыхание. Он с удивлением ощупал нежность к лежащему рядом существу, вместо обычного в таких случаях сытого равнодушия или даже – раздражения, а иногда и отвращения к уже познанной женщине. Это ощущение было столь удивительным для него, что он даже всхлипнул с умилением от полноты чувств и поразился этому еще больше. Да-а-а, такого с ним еще не бывало! Он стал робко и нежно оглаживать округлое плечо царицы, но Амага вдруг резким движением сбросила его руку со своего плеча и процедила сквозь зубы:
— Тварь! Тварь я самая последняя! И я еще презирала эту рыжеволосую Томирис за то, что она променяла Рустама на смазливого мальчишку, а сама? После обожаемого Рустама, как последняя шлюха, легла под ублюдка!
Вскочила с места. И, обнаженная, ничем не прикрываясь, стоя перед Зогаком, с ненавистью сверлила его своими огромными, сверкающими от ярости глазищами.
— О боги! До чего же ты гнусен и противен! А я — грязная и развратная потаскуха, и нет мне прощения! — Амага задохнулась от ярости и, переведя дыхание, продолжила с шипящей злостью. — Убирайся прочь! Во-о-он! И не показывайся мне на глаза, пока сама не призову тебя, — увидя, как встрепенулся Зогак, с гадливым отвращением произнесла: — Не для того... лучше удавлюсь! Пшшшееел вон, ублюдок!
И Зогак покорно поднялся, накинув что-то на себя и действительно пошел прочь. Он не оскорбился. Он шел на ослабевших после невероятного эмоционального взрыва ногах, весь какой-то опустошенный, но с ощущением удивительной легкости и приятной усталости. Весь умиротворенный.
* * *
Царица приняла его через некоторое время. Приняла при полном параде и в окружении придворной свиты. Зогак понял, что всякой интимности пришел конец, и был даже благодарен Амаге за это, так как знал, что больше никогда не испытает того, чего он испытал, даже с этой же женщиной. Царица стояла надменная и говорила, как всегда говорят на таких приемах, — торжественно и строго официально:
— Царь тиграхаудов! Мы, царица сарматов Амага, говорим тебе, что решили уважить твою просьбу и пойдем войной на нашего врага — массагетов, чтобы помочь тебе вернуть твой законный, отнятый вероломной царицей массагетов Томирис трон твоих отцов и предков. И в этом заверяем тебя нашим царственным словом!
И Амага кивком головы дала понять, что прием закончен. Зогак склонился в глубоком поклоне.
* * *
На этот раз смелые рыбаки Каспия, по распоряжению царицы Амаги, без особых приключений доставили Зогака на южный берег капризного моря. Через всю Мидию летел на подставах, где ему сменяли уставших коней на лучших, Зогак, и с удивившей его скоростью прибыл в Пасаргады. Зогак с завистью отметил отличную организацию скоростной дороги в персидской державе.
В Пасаргадах Зогак говорил Дарию:
— Твоя звезда взошла, о царь царей! Ты можешь совершить то, что оказалось не под силу самому великому Киру и чего испугался его сын Камбиз — победить заносчивую царицу массагетов Томирис! Она не выдержит двойного удара, и ты превзойдешь в своих деяниях великого Кира!
Как ни крепился Дарий, но широкая самодовольная улыбка растеклась по его красивому лицу.
— А царица сарматов красива?
— Да, — сухо ответил Зогак.
Ширак и Томирис
У обочины вытоптанной людьми и скотом дороги, по которой гнал свой табун на выпас Ширак, он давно заприметил придорожный камень, заросший лишайником. И только человек с необыкновенно богатым воображением мог увидеть в поедавшей камень ржавчине гордый профиль... Томирис! Но Ширак увидел. И каждый раз останавливался у этого камня и долго, безотрывно глядел на темный силуэт одному ему ведомого рисунка.
Однажды в очередной раз он застыл у этого камня и, углубившись в созерцание, не услышал, как подъехала группа всадников, и очнулся лишь тогда, когда его грубо окликнули:
