Читаем без скачивания Схизматрица - Брюс Стерлинг

Линдсеевы жизнелюбивые получали багаж. Два аспиранта-механиста наговаривали в нагубные микрофоны свои первые впечатления. Прочие пассажиры ожидали у таможенных кабин.

К их группе приблизились двое встречающих. Линдсей шагнул вперед:

— Полиция гарема?

— Стенорожденные, — сказал первый, мужчина. Он был одет в тонкое кимоно без рукавов, голые руки его были покрыты татуировками, удостоверяющими полномочия. Лицо его казалось знакомым. Присмотревшись, Линдсей узнал потомка Майкла Карнассуса. Переведя взгляд на даму, он увидел юную Кицунэ. Волосы острижены, на смуглые руки нанесены белой тушью знаки отличия.

— Полковник Мартин Дембовский, — представился мужчина. — Моя стеносестра, капитан Мурасаки Дембовская.

— Канцлер Линдсей. А это — члены лиги: Абеляр Гомес, Джейн Мюррей, Глен Сцилард, Колин Сцилард, Эмма Мейер и унтер-секретарь Фидель Накамура, дипломатический наблюдатель.

Цикады по очереди поклонились.

— Надеюсь, силы ваши не подорваны переменой бактерий, проведенной на борту корабля, — сказала Мурасаки. Говорила она голосом Кицунэ.

— Только незначительные неудобства.

— Мы вынуждены весьма тщательно заботиться о кожных бактериях стеноматери, — объяснил полковник. — Такие значительные площади… Надеюсь, вы понимаете.

— Не могли бы вы представить точные цифры? — с механистской дотошностью и жадностью до точных данных спросил один из братьев Сцилардов. — Данные, имеющиеся в Царицыном Кластере, довольно расплывчаты.

— По последним данным, стеномать весит четыреста тысяч восемьсот двенадцать тонн, — с гордостью ответил полковник. — Желаете о чем-либо заявить таможенникам? Нет? Тогда следуйте за мной.

Проследовав за дембовскианином в спецзал, они оставили там багаж и получили стерильные гостевые кимоно. Затем все босиком поплыли по первому пассажу Дембовской.

И пол, и стены, и потолки пещерного комплекса беспошлинных магазинов были покрыты живой плотью. Цикады плыли вперед, боязливо, едва-едва касаясь упругой кожи пальцами ног и со скрытой тоской поглядывая в сторону магазинов, безопасных островков металла и камня. Линдсей, загодя вышколивший своих подопечных, втайне гордился сдержанностью их реакции.

Но даже и он, войдя в первый из длинных туннелей, почувствовал позывы к тошноте. Округлая пищеводообразная конструкция отнюдь не способствовала внутреннему спокойствию. Партия погрузилась в открытые сани, движимые перистальтическими толчками мускулатуры пола.

Скользкая стена через равные промежутки была оборудована сфинктерными клапанами для ввода предварительно переваренной кашки. Мягко и ненавязчиво светили полупрозрачные пузыри, наполненные чем-то флюоресцирующим. Гомес, сидевший рядом с Линдсеем, напряженно изучал местную архитектуру. Внимание его было обострено с помощью препарата, известного у цикад как «Зеленый экстаз».

— Они дошли до крайности, — негромко сказал Гомес. — Да может ли такое обладать еще и личностью? Чтобы управиться со всем этим мясом, нужен мозжечок не меньше полутонны. — Глаза его сузились. — Воображаю, как оно должно себя чувствовать.

Клонированный потомок Карнассуса, помещавшийся в переднем отделении саней, тронул пульт управления. Плоть влажно расступилась, и сани понеслись вниз, в широкую, с многорядным движением шахту, прерывавшуюся время от времени просторными площадями и жилыми районами.

Мимо проносились конторы и магазины, встроенные во вздутия смуглой, атласной кожи. Повсюду было жарко, пахло надушенным телом. Интимность в промышленном масштабе… Людей попадалось не так уж много — в основном дети, разгуливающие голышом.

Сани резко остановились; группа высадилась на покрытую пушком площадку. Сани скользнули по направляющим назад, и Гомес слегка толкнул локтем Линдсея:

— Смотрите, канцлер: стены имеют уши!

Стены и вправду имели уши. И глаза.

На этом этаже воздух был какой-то другой. Аромат духов здесь просто опьянял. Гомес внезапно почувствовал, как тяжелеют веки, а братья Сциларды, носившие, среди прочего, ленточные наголовники-камеры, сняли их, чтобы промокнуть пот. Джейн Мюррей и Эмма Мейер стали подозрительно озираться. Линдсей вдруг понял, в чем дело: феромоны. Архитектура сексуально возбудилась.

Группа проследовала по низкогравитационной пешеходной дорожке. Ее толстая, упругая кожа была сплошь испещрена огромными нескончаемыми завитками папиллярных линий. Потолок же — для передвижения нa руках — был покрыт колеблющимся ковром из черных блестящих волос.

Очевидно, данный уровень был местной достопримечательностью: здесь от зданий были оставлены лишь каркасы, служащие плоти, как решетки — плющу. Пышная органика облепила их со всех сторон, мягко, женственно скругляя прямые эвклидовы углы каркасов. Конструкции, выраставшие из пола, изгибались, словно щей лебедей, арками врастая в глянцевитый потолок. Стены домов покрывали ямочки и впадины, влажно-розовые сфинктеры дверей плавно переходили в кожу стен, покрытую нежным, еле заметным пушком.

Они остановились на волосяном газоне у большого замысловатого здания. Смуглые стены его блестели мозаикой из кости.

— Ваше жилище, — объявил полковник.

Двустворчатые двери распахнулись на мускулистых петлях, наподобие челюстей, в мощном зевке.

Джейн Мюррей, отстав от остальных, замешкалась у входа и взяла Линдсея за руку.

— Мозаика на стенах… Это же зубы!

Лицо ее под голубой и аквамариновой цикадной раскраской побледнело.

— В воздухе рассеяны женские феромоны, — объяснил Линдсей. — Из-за них вы и нервничаете. Реакция мозжечка, доктор.

— Ревность к стенам… — Джейн улыбнулась. — Здесь — словно в гигантском привате.

Несмотря на свою браваду, она явно была напугана. Джейн наверняка предпочла бы этому сомнительному обиталищу любой пользующийся сколь угодно дурной известностью приват в ЦК, какие бы беззакония в нем ни творились.

Они ступили за порог.

— Вы делите жилье с двумя группами торговых агентов — с Диотимы и фемиды, — но в вашем распоряжении целое крыло. Сюда, пожалуйста.

Они последовали за Мурасаки по широкой дорожке из плоских костяных вкраплений. За ребрами потолка глухо стучало одно из бесчисленных сердец Дембовской — промышленного масштаба кровенапорная станция. Его сдвоенные удары задавали ритм негромкому мелодичному воркованию, доносившемуся из астроидной в стену гортани.

Все оборудование в помещении было биомеханическое. Со стен мерцали биржевые мониторы, отражавшие подъемы и падения наиболее популярных механистских акций. Мебель состояла из сформированных со вкусом возвышений; причудливые кровати из плоти были застелены бельем, расписанным под радужные оболочки.

Просторный номер был поделен на части татуированными перепончатыми ширмами. Полковник щелкнул по делителю одной из них, и перепонка, сморщившись наподобие глазного века, втянулась в потолок. Затем он вежливо указал на одну из кроватей:

— Вся меблировка — образцы эрототехнологии нашей стеноматери. К вашим услугам, для полного комфорта и наслаждения. Хотя должен вам сообщить, что стеномать резервирует за собой право на оплодотворение.

Эмма Мейер, с опаской присевшая на одну из кроватей, поднялась:

— Прошу прощения?

— Мужские эякуляты, — сдвинул брови полковник, — переходят в собственность реципиента. Древнейший принцип женщин.

— О! Понимаю.

Мурасаки поджала губы:

— А что, доктор, вы находите это странным?

— Нет, что вы, — обезоруживающе улыбнулась Мейер. — Напротив, весьма разумно.

— Все дети, — с нажимом продолжала дембовскианка, — зачатые от мужчин вашей группы, станут полноправными гражданами. Все стенорожденные одинаково любимы. Лично я — полностью клонированная, но свой пост я получила по заслугам, в любви к матери. Верно, Мартин?

Дипломатическая хватка полковника была жестче. Он коротко кивнул.

— Вода в ванных стерильна, содержит минимум органики. Пить можно свободно. Водопровод — по образцу мочеполовой системы, но жидкость в нем — не отходы.

Гомес был очарован:

— Я как биоконструктор восхищен вашей оригинальной архитектурой. И не только технической изобретательностью, но самой эстетикой! — И после паузы:

— Успеем ли мы принять ванну до прибытия багажа?

В ванне цикады весьма нуждались. Бактериальные перемены не совсем еще утряслись, и при плюс тридцати шести все тело жутко зудело.

Отойдя в угол, Линдсей опустил перепончатую перегородку.

Тут же темп его изменился. Отделившись от молодых спутников, он зажил в собственном ритме.

Ему не нужна была ванна. Старческая кожа уже не могла содержать большой популяции бактерий.

Линдсей устало присел на ложе. Он был страшно измотан. Глаза, помимо воли, тускнели. Так, совершенно опустошенный, без единой мысли в голове, сидел он довольно долго.