За его спиной не шевелясь сидела Октавия. В ту первую ночь ее поведение, без сомнения, было бесстыдным, но она о нем не сожалеет. Произошло то, что произошло.
Первым очень тихо заговорил Руперт:
— Ты нисколько не виновата в том, что случилось в «Королевском дубе».
— Ты сам сказал, это я тебя позвала.
— Позвала, но не по своей воле. — Он по-прежнему невидяще вглядывался в падающую на землю ночь.
— Не понимаю. — Октавия вдруг похолодела. Ей показалось, что в комнате затаилось нечто страшное, гораздо страшнее, чем вырвавшиеся у нее слова.
— Помнишь горячий пунш?
— Да. — От нехорошего предчувствия Октавия схватилась за горло.
— Тогда, наверное, не забыла, как сказала, что хорошо бы в него добавить гвоздики?
— Помню. — Страх вместе с тенью забился по углам. Руперт обернулся.
— В гвоздике содержалось вещество, которое помогает расслабиться… снимает всякие самоограничения, усиливает чувственность.
Октавия непонимающе уставилась на мужа. Она помнила свои ощущения: особое возбуждение, беспокойство, провал в восхитительный, чувственный мир, без рассудочных и душевных барьеров. Ночь любви показалась ей сказкой.
— Ты меня опоил? — В вопросе прозвучало сомнение, точно девушка не могла поверить в то, о чем спрашивала.
— Да.
— Значит… значит, изнасиловал.
— Можно сказать и так.
— Но зачем? — Она проговорила это очень тихо, но с невероятной силой.
Руперт вернулся к столу и сел. Пламя свечи внезапно резко очертило проступившие у рта и у глаз морщинки.
— Мне нужна была твоя помощь, — прямо ответил он, решив, что и так достаточно ее обманывал. — Хотел привязать тебя к себе. Хотел, чтобы ты познала радость любви.
— Понимаю, — откликнулась Октавия и пригубила портвейн. Она надеялась, что вино растопит ком в горле, снимет тяжесть в груди. — И у тебя все получилось.
Руперт потянулся к ее безвольно лежащей на столе руке, но она отдернула ее как ужаленная.
— Я хочу, чтобы ты мне поверила. С тех пор я больше так не думаю.
— И какое это имеет значение? — безразлично произнесла Октавия, но ей хотелось плакать, кричать, выцарапать ему глаза.
Девушка встала.
— Извини, я хочу спать. Если это тебе так важно, о следующем свидании я тебя оповещу.
— Октавия…
Но в шорохе шелков она уже шла к выходу, и через секунду дверь за ней захлопнулась.
Руперт разразился проклятиями и не мог остановиться, пока не произнес все известные ему ругательства. Потом наполнил бокал и в мрачном молчании выпил.
Дела складывались хуже некуда, и он не знал, как их поправить. Если Октавия его не простит, делать нечего, придется ее отпустить.
Он поднялся и вышел из гостиной. У дверей Октавии рука уже хотела постучать, но Руперт передумал, боясь получить отказ. Просто без всяких церемоний вошел.
Октавия сидела у окна. Когда она обернулась, Руперт увидел в ее глазах слезы.
— Милая моя! — Он потянулся к ней, хотел утешить, погладить.
— Не трогай! — Девушка прикрылась ладонями, точно защищаясь.
От этого жеста руки Руперта безвольно упали. Он стоял и смотрел на жену сверху вниз, ощущая себя беспомощным, как в детстве, когда от козней близнеца им овладевало бессилие. И не мог избавиться от мысли: то, что он сделал с Октавией, достойно не его, а Филиппа.
— Я не трону тебя, — немного помолчав, проговорил он. — Просто зашел сказать, что ты свободна от своих обязательств. Все, что требуется от меня, я выполню, но тебе больше делать ничего не придется. Если пожелаешь, живи здесь, и я позабочусь о тебе и твоем отце, пока окончательно не разберусь с Ригби и Лакроссом и не верну вам состояние.
Октавия покачала головой. Раньше за то, чтобы услышать эти слова, она отдала бы многое. Но теперь девушка понимала, что их вынудили сказать неспокойная совесть и стыд — если, конечно, Руперт был способен на такие чувства. А она бы хотела, чтобы он страдал от стыда.
— Нет, от своих обязательств я не отступлюсь и добуду для тебя кольцо у Филиппа Уиндхэма. Мы заключили деловое соглашение и отныне будем ограничиваться только им.
Ее лицо стало решительным, а глаза похолодели. Слезы высохли, кроме тех, что струились из самого сердца. Так она оплакивала обрушившиеся на нее горе и предательство. Но те слезы были ему не видны.
— Хорошо, — спокойно согласился Руперт. Он обидел Октавию и потерял на нее все права. К тому, что он рассказал об их первой ночи в «Королевском дубе», добавить было нечего.
Он напомнил себе, что к этому моменту шел много лет, и теперь недалек тот час, когда Филипп Уиндхэм снова узнает о существовании брата. Если Октавия хочет помочь ему, он примет ее помощь. Он уже знал, как достать то, что было ему нужно.
— Но план у нас будет другой. — Слова прозвучали отрывисто, за властным тоном он пытался скрыть свои раны. Нечего изливать на Октавию собственное горе. — Несколько дней назад я решил его изменить. Поэтому, если бы ты мне рассказала о сегодняшнем свидании, я бы сказал, что надобность в нем отпала.
— Извини, не знала, — ответила Октавия с горьким сарказмом.
— Знала бы, если бы точно следовала моим указаниям. — Губы Руперта плотно сжались. — Но что сделано, то сделано. И теперь нам надо заманить Филиппа в пустошь Патни.
— А там ты его ограбишь?
— Угадала.
— Но он узнает тебя.
— Не сможет.
— Но все же риск очень велик.
— Не больше, чем обычно.
Девушка не ответила ни слова, и Руперту не оставалось ничего другого, как поклониться и направиться к двери.
— Доброй ночи, Октавия.
Когда он решил изменить план и не приносить ее в жертву? Неужели правда еще перед ссорой?
Но даже если и так, какое это имеет значение? Какое может иметь значение после того, в чем он признался?
Глава 18
Наемный экипаж замедлил движение и остановился на перекрестке. Дирк Ригби и Гектор Лакросс одновременно схватились за рукояти шпаг, как только услышали снаружи пронзительные крики бушующей толпы. В окнах с обеих сторон показались лица — раскрасневшиеся от спиртного крестьянские худые лица, лица, искаженные злобой, ощерившиеся от предвкушения воскресной забавы.
— Долой папство! Долой папство! — выкрикивали они, и отдельные возгласы сливались в единый хор, наполнявший душный воздух летнего дня.
— Проклятие, вот влипли, — пробормотал Гектор, наполовину вытаскивая из ножен шпагу.
— Не надо, — заскулил Дирк. — Это их только раззадорит. — Он опустил стекло. — Правильно, добрые граждане! Долой папство! — И помахал рукой целому морю голов. — Никакого послабления католикам! Долой папство!
В ответ всколыхнулся одобрительный рев множества глоток:
