можно смешать укропное семя с овечьим салом и льняною лепешкою. Послан был Миккал за лавровым маслом, и более мы его не видели.
Палладий же повел нас по своим злополучным угодьям далее. Показался впереди какой-то одинокий сарай, а как ветер дунул с его стороны, ударило нам в ноздри таким смрадом, что я подумал, там у него мертвые раки хранятся. Палладий удивился, что это там такое, и мы заглянули в дверь, морщась и пряча носы друг другу за плечи. Огромная туча мух ударила нам в глаза и вынеслась наружу. Оказалось, во время сумятицы, причиненной разбойниками, одна корова, раненная или ушибленная, добрела сюда и околела, никем не замечена.
– Удивительно, – сказал Гемелл, – что из ее утробы не произошел пчелиный рой, как это ожидается; всякому известно, что гниющий конь порождает ос, осел – жуков, краб – скорпиона, из мертвой же коровы выходят пчелы, и многие со времен Аристея возобновили этим средством свое погибшее благополучие.
– Пусть дивятся этому, – возразил Палладий, – те, кто не помнит, что Аристей сперва принес богатые жертвы и примирился со всеми, кому нанес обиду; если же оставить мертвое тело где придется, не склонив к себе богов и ничего у них не прося, едва ли увидишь, как кипят пчелы в поломанных ребрах и как, вынесшись из своей клети, роятся на дереве. Впрочем, есть отменная пчелиная мазь, которую можно с пользой употреблять к тому, чтобы рои пчел сами собой залетали жить в пустые улья и дупла; для составления оной всего и надобно, как лучшего и самого спелого винограду и лучшего неочищенного меду, как его собирают, вместе с воском и всем; в подробности же я входить не стану, так как сейчас в этом нет надобности, а знания, обнаруженные не к месту, бесплодны и докучны.
Тут Гемелл разлился в похвалах его учености, убеждая его взяться за сочинение книги по домоводству, которая будет полезна любому рачительному хозяину и за которую восхвалят его сельские божества.
– Я и сам подумывал, – отвечал ему Палладий, – сочинить книгу, которая бы заключила в себе дознанные опытами способы, как прозорливый хозяин может пользоваться с большею выгодою садами, лугами, полями и виноградами, также всяким скотоводством, рыбною ловлею, бортными и другими угодьями, прибавив к ней замечания о погоде, каким образом точно и с достоверностью предузнавать оную по течению природы, равно о том, как обрабатывать и удобрять землю под посев хлеба и огородных растений, с присоединением сюда статей, принадлежащих к болезням и их лечению. Но я вижу по моей капусте (он указал на какую-то грядку), что скоро быть дождю: у нее листья вялы и против обыкновения вниз висят; а потому надеюсь, вы меня простите, ибо мне надобно отдать некоторые хозяйственные распоряжения.
Тут он с нами простился; мы благодарили его и пустились прежней дорогой.
III
Как нам ни было жаль Палладия, погибшего его хозяйства и падшего разума, а все же по ребяческому легкомыслию мы не упустили над ним потешиться, особенно над его капустой, которую он применял от всех недугов. Гемелл, слушая наши остроты, промолвил, что не след так судить о капусте, ибо свойства ее разнообразны, и лучшие авторы ее рекомендуют, а многие великие люди и сами ею лечились, как, например, славный Альбуций Сил, ритор из Новарии, когда побили его сограждане.
Я ничего доселе не знал об Альбуции, кроме того, что он столько был неуверен в своих способностях, что хотел подражать последнему, кто перед ним хорошо говорил; а поскольку я всегда был жаден знать об ораторах, их жизни и обыкновениях, то пристал к Гемеллу, прося, чтобы о том поведал. Он рассказал вот что.
Были два человека, чьи сады были рядом, один богач, другой бедняк. У богача сад был полон цветами, бедняк держал ульи, за коими прилежно ухаживал. Богач не раз просил перенести ульи в другое место, затем что пчелы всякое утро к нему летят и много досады чинят его домашним, бедняк же просьбы его не исполнил. Тогда богач велел опрыскать сад медвяной отравой, и пчелы, к нему летавшие, все передохли. Осиротелый бедняк подал на врага в суд. Дело разгласилось, горожане увлеклись предметом, по видимости ничтожным. Не стану ни называть тебе вождей народного мнения, ни описывать произошедших сражений, ни пересказывать речей, в коих сограждане пускались гурьбой по саду, ибо ты учился в школе и все это сам себе без труда представишь. Альбуций, по должности эдила ведший суд, решил дело в пользу бедняка. Тогда раздраженные друзья богача, словно по ратному сигналу двинувшись роем, облепили Альбуция и, осыпаемого поношениями, в тычки согнали с судейского места, намяв ему бока. Один бедняк бежал за ним, рассыпая мертвых пчел из складок одежды, и в слезах благодарил доброго судью. Возмущенный Альбуций вышел из города, приговаривая, что если им не надобно справедливости, пусть живут, с чем есть; и как гнев застилал ему глаза, он шел, ни о чем не думая, и к вечеру добрался до Верцелл. Там он остановился на постоялом дворе и начал считать раны, поминая при каждой того, кто ее нанес. Когда он таким образом обошел весь город и исчислил на своем теле лучших мужей Новарии, сердобольный хозяин, глядя на его досады, предложил натереть капусты с медом, дабы прикладывать к ранам, а если этого покажется мало, вкушать ее с кориандром и уксусом, и тогда он к утру сделается лучше нового; если же нет, он поищет для него арники.
На ту пору рядом оказался софист, заночевавший в гостинице, именем Приман, который, слыша речи хозяина, возразил, пусть-де он своей капустой лечит полипы в носу, что же до синяков и ушибов, как знает всякий, кому доводилось выступать перед италийской публикой, от них нет ничего лучше пиявок, коих прикладывают штук по пять сразу; иные, впрочем, рекомендуют рыбный соус, как узнал он недавно, побывав в пелусийском Канопе, где этим снадобьем лечат и укусы крокодилов.
Альбуций в досаде на самонадеянного советчика отвечал, что ежели захочет вернуться на родину, тогда, без сомнения, заранее запасется средствами от крокодилов, а покамест ему довольно будет простой здоровой капусты, ценимой нашими предками, которые были люди прямые и не склонные хвалить то, что похвалы не заслуживает. Приман, однако, упорствовал, превознося пиявок, словно от их участи зависела его репутация. Тогда Альбуций поднялся и, потирая то одно ушибленное место, то другое, произнес перед софистом, хозяином и теми
