Кажется, это случилось холодным вечером? Сейчас стоял день, и было очень тепло. А дождь? Да. Еще какой. Лило как из ведра, подумал он. Во всяком случае земля под ним хлюпала, одежда промокла до нитки, волосы прилипли ко лбу, а на стволе и прикладе карабина застыли бусинки воды.
Наконец Норман сообразил, что рюкзак так и остался у него на спине… при падении он полетел на спину, отсюда этот болезненный горб, из-за которого нельзя лежать ровно. Он перевалился на бок, и боль тут же прошла.
В гигантских листьях над головой скопились лужицы воды. Странные птицы кружились в воздухе, дожидаясь своей очереди утолить жажду из причудливых сосудов. Одна птица…
Он никогда ее не видел, по правде говоря, и не верил в местные легенды про птиц с ослепительным оперением, цвет которого меняется в дождь. Туземцы, как дети, не видят очевидных вещей, завороженные своими фантазиями. И вот она, над головой — беспечная птица из Страны чудес, хотя какая здесь может быть Страна чудес… Значит, это правда.
Норман любовался глазами птицы, огромным клювом, расцветкой, похожей на мадрасский рисунок, бегущий, переливающийся всеми цветами: красным, желтым, зеленым… Рядом с ним, в раздувшемся от дождя пруду, похожие на загнившее мясо цветы джакаранды всасывали в себя чистую воду.
Что все это значит? Действие кокаина?
Норман окончательно пришел в себя, и, словно ставя точку, птица с сумасшедшими глазами взмыла в светло-голубое небо. Он неуклюже поднялся, ухватился за ствол, поправил за спиной рюкзак. Ему чудилось, что он поднимается выше и выше, пугало, доходяга, пока, наконец, он не выпрямился и не взглянул на мир. А потом посмотрел на свое искаженное рябью отражение.
Норман долго не узнавал себя. С телом было что-то не так. Он помнил другое тело, холод и страх, и то, что тому, другому, было больно… Затем он узнал себя.
Сколько он здесь пролежал? Его лихорадило, потом температура спадала, чтобы подняться снова. Вулканический жар, послушный неведомому ритму… Но сегодня ему было легче. Похоже даже, удастся идти, не подкрепляясь травами. (Он начал подозревать, что отравился какой-то ядовитой травой.) Ага, вот мысль, принадлежащая этому телу. (Между тем винтовка ничуть не стала легче: печальное открытие.) Кокаин?
Перед ним простирались джунгли — неизведанные, суровые, многоглазые и безразличные, готовые однако к тому, что он шагнет с тропинки, вторгнется в вечнозеленое царство, перед которым он, Норман Могарт, ничто. (Меня зовут Гарри Тимонс-младший. Меня зовут…) Норман Могарт вздохнул.
Потом он упорно шел вперед, как и положено белому человеку, а джунгли царапали его когтями и усиками, исторгая сухой и резкий кашель.
Неизвестность вокруг и внутри пугала Нормана.
(Сам Господь, как ему казалось, перепугался бы на его месте!) Но он знал, что где-то за серо-зеленым каркасом джунглей, там, куда не забредают ни индейцы, ни пеоны, есть место, вселяющее страх, место за пределами сознания и памяти. Место без названия, где он найдет то, что искал. Там он найдет легендарного Прометея, принесшего огонь, прикованного к скале, с выклеванной печенью, вечно возрождающегося. И ради этого он преодолеет страх в тысячу раз больший, чем страх перед джунглями.
Или перед неизвестностью внутри себя.
Норман упорно брел на юго-запад, прорубая дорогу мачете, механически переставляя ноги в тяжелых башмаках, прокладывая путь своему измученному телу. Человек слишком запуганный и ничтожный, чтобы найти то, что он искал. Его крошечные голубоватые глазки в очках с проволочной оправой, водянистые и слабые (астигматизм!), казалось, не смогли бы даже распознать величия. Но он здесь, он шагает вперед, и где-то впереди, за сочащимися росой зарослями, его ждет живая легенда. Надо только в это верить. Продолжать верить.
Это был настоящий кошмар: рухнувший в озеро самолет, мгновенная гибель остальных пассажиров, невероятное спасение… Он с ужасом вспомнил тошноту и лихорадку в воде, кишащей какими-то тварями, как уже наполовину утонувший забрался в узкую, обгорелую щель и погрузился во тьму безмыслия. Хлюпающие о края его убежища волны убаюкивали сознание. Он наконец достиг долгожданной эйфории, отсутствия ощущений, о чем мечтали поклонники пейота, умевшие видеть в вечернем ветре джунглей тайную игру светотени.
(Но если он помнил все это, даже в бреду, почему эти мысли мелькали на фоне посторонних мыслей другого, маленького человека с холодной кирпичной улицы?)
Он шел дальше.
Что там говорили о нем индиос? О Гарри Тиме Нормане Могарте?
Он слышал эту историю на дюжине диалектов.
Что только сумасшедший пойдет в Место без названия. В первый раз у него едва хватило дыхания дослушать до конца столь неправдоподобную историю. Кто, кроме Нормана Могарта, разглядел бы параллель между образами священного змея в легендах, пришедших из Ригведы[9] и Гэндзи-Моногатари?[10] Кто еще? Даже двадцать сносок в ХейкиМоногатари — все сходится до последней точки.
Норман шел вперед. Кожу источили свирепствующие в этих краях три разновидности грибка; он знал, что глаза его скоро должны стать цвета молока иламы, а уши через несколько дней перестанут различать шелест листьев, но к тому времени он найдет, что искал, если это, конечно, существует. Надо только дойти до места, где цвета Йоатля потекут как краска, а потом семь раз пройти по семь метров, и там, зажатый в трещине живого камня…
Он остановился, от жара и боли по щекам текли черные слезы. Разумеется, его донимал не гриф. Никакой гриф его внутренностей не терзал. Так ему сказали. Это западная версия, искаженная история о принесшем огонь. Он, Хупоклапиол, принес не огонь, а ложь, не опаленную истину, а великое откровение неправды, и за это его селезенку вырывает из дрожащего тела Йоатль, птица с сумасшедшими глазами, и перья ее переливаются кровавой краской над Его загорелым, бессмертным телом.
И вот он нашел окровавленную цветную птицу, а значит и все остальное правда.
Погруженный в собственное безумие («Как глубоко я увяз в огненном бреду», — поражался Норман, осознавая, что лишь один из шести образов соответствует реальному миру, остальные же результат лихорадки, боли, а может быть, той, другой, жизни, которой он, кажется, жил), Могарт вдруг услышал слабый звук… безумный звук, донесшийся сквозь зелень.
Глаза его загорелись, он отчаянно бросился сквозь сплетение ползучих растений, выскочил на обрыв и взглянул вниз, стараясь рассмотреть, откуда шел звук. Тупой, гудящий звук живой смерти. Внизу, рассекая равнину, катился коричневый поток, извилистая лента опустошения, кишащего голода и буйства. Вот они, марабунты! Боевые муравьи, передвижной ад, рот, не знающий наполнения, муравьиная армия, сметающая на своем пути все и так же неожиданно исчезающая в джунглях — до следующего раза.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
