К моменту рождения Константина его отец Эдуард Игнатьевич Циолковский на протяжении одиннадцати лет (с 1846 года) служил в селе Ижевском лесничим. По всей видимости, и место службы, и она сама его устраивали. Хотя чин по Табели о рангах[18] Циолковский-старший имел небольшой – коллежский секретарь[19], но в то время в любом тогдашнем селе (как, впрочем, и в современном) лесничий считался фигурой авторитетной. Однако в мае 1860 года Эдуард Игнатьевич подает начальству прошение о переводе его в Рязань «по семейным обстоятельствам» и вскоре занимает место в тамошней губернской палате Лесного отделения министерства государственных имуществ[20]. Эдуарда Циолковского перевели в Рязанскую палату Лесного отделения на должность делопроизводителя, то есть, говоря современным языком, рядового клерка.
Какие же «семейные обстоятельства» могли вынудить Эдуарда Циолковского на переезд из села, где он жил четырнадцать лет и где считался, надо полагать, важной персоной?
У Циолковских была большая семья – Мария Ивановна родила тринадцать детей {22} (из них до зрелых лет дожили трое – Константин, его брат Иосиф и сестра Мария), – и должность лесничего, видимо, уже не могла ее прокормить.
В 1861 году Эдуард Циолковский получил чин титулярного советника[21] и начал преподавать естественную историю в землемерно-таксаторских {23} классах при гимназии. В Рязани семья прожила до 1868 года, когда в результате закрытия классов Эдуарду Циолковскому «при большом семействе и недостатке материальных средств, имея крайнюю надобность в дальнейшей службе», пришлось искать новое место.
Циолковские решили переехать в Вятку – там жили братья Эдуарда – Нарциз и Станислав. Нарциз Циолковский занимал высокую должность чиновника для особых поручений при вятском губернаторе, а Станислав дослужился до генерал-майора. По протекции братьев Эдуард Игнатьевич был назначен столоначальником[22] Вятской палаты Лесного отделения.
Вспоминая об отце, К. Э. Циолковский писал, что тот «всегда был холоден, сдержан. Вид имел мрачный. Редко смеялся. Был страшный критикан и спорщик. Ни с кем не соглашался, но, кажется, не горячился. Отличался сильным и тяжелым для окружающих характером. Никого не трогал и не обижал, но все при нем стеснялись. Мы его боялись, хотя он никогда не позволял себе ни язвить, ни ругаться, ни тем более драться». Мать будущего ученого была совершенно другого характера: «натура сангвиническая, горячка, хохотунья, насмешница и даровитая». Константин Эдуардович писал о ней в автобиографии: «В отце преобладал характер, сила воли, в матери же – талантливость. Темперамент отца умерял природную пылкость и легкомыслие матери. <…> Я думаю, что получил соединение сильной воли отца с талантливостью матери». От отца К. Э. Циолковскому досталось пристрастие к изобретательству и строительству: «Старшие братья рассказывали, что он с ними строил модели домов и дворцов. Всякий физический труд он поощрял в нас и вообще самодеятельность».
Самодеятельность и самостоятельность Константин проявил уже в раннем детстве: обязательно ломал все игрушки, чтобы посмотреть, что внутри них, научился бегло читать по найденным где-то сказкам Афанасьева и таким образом пристрастился к чтению («…читал все, что было и что можно было достать»).
При этом мальчик не был предрасположен к сколько-нибудь формализованному получению знаний: «Ученье шло туго и мучительно, хотя я и был способен. Зададут на маленькой грифельной доске написать страничку, две. Даже тошнило от напряжения. Зато, когда кончишь это учение, какое удовольствие чувствуешь от свободы. <…> Занималась с нами мать. Отец тоже делал педагогические попытки, но был нетерпелив и портил тем дело…» В то же время он любил мечтать. Вот что писал Циолковский о себе: «Я даже платил младшему брату, чтобы он слушал мои бредни. Мы были маленькие, и мне хотелось, чтобы дома, люди и животные – все было тоже маленькое. Потом я мечтал о физической силе. Я, мысленно, высоко прыгал, взбирался, как кошка, на шесты, по веревкам. Мечтал и о полном отсутствии тяжести. <…> Любил лазить на заборы, крыши и деревья. Прыгал с забора, чтобы полетать. <…> И вода, и лед приводили меня в мечтательное настроение».
Воду Циолковский очень любил. Всю жизнь он селился поближе к реке. Реку Вятку он полюбил особенно. Причиной тому была полная свобода, которую Эдуард Игнатьевич и Мария Ивановна предоставляли детям. Константин не замедлил ею воспользоваться и очень скоро научился плавать.
Даже в половодье, самое опасное на реке время, мальчики устремлялись к воде. Спорт, которым они увлекались, был отнюдь не безобидным – катанье на льдинах, перепрыгивание с одной на другую. Однажды, приняв за льдину грязную воду (вероятно, подвела близорукость), Константин прыгнул с той решительностью, на какую способен лишь одиннадцатилетний мальчишка, не понимающий, что прыгает навстречу смерти.
Полем его смелых походов оказалась и старинная городская церковь: вместе с приятелями он не раз лазил на полуразрушенную колокольню. Добраться до звонницы, ударить в колокол было одновременно и удовольствием, и признаком незаурядной доблести. Но даже мальчишки ахнули, увидев однажды, как Константин полез еще выше – на маленький балкончик у самой маковки. Вся Вятка лежала внизу, под ногами. Смотреть на город сверху было очень интересно. И тут Константин сделал то, чего уж явно не следовало делать, – он покачал ограду балкончика. Обветшалое сооружение заходило под ногами. Стало страшно. Казалось, старая колокольня вот-вот вырвется из-под ног. Ощущение безудержного страха было настолько сильным, что запомнилось ему на всю жизнь и не раз являлось потом в сновидениях…
Одним словом, раннее детство Циолковского ничем особенным не отличалось от жизни обыкновенных детей. «Вывод интересный, – писал он, оценивая свои ранние годы. – Но, пожалуй, не новый: нельзя угадать, что из человека выйдет… Мы любим разукрашивать детство великих людей, но едва ли это не искусственно, в силу предвзятого мнения… Я, впрочем, лично думаю, что будущее ребенка никогда не предугадывается».
Перелом в жизни мальчика произошел, когда ему было девять лет. Он заболел скарлатиной, и хворь дала осложнение – сильнейшую тугоухость, а позднее почти полную глухоту. «Последствия болезни, отсутствие ясных звуков, ощущений, разобщение с людьми, унижение калечества – сильно меня отупили. <…> Было ли это последствием отупления или временной несознательности, свойственной моему возрасту и темпераменту, я до сих пор не знаю. Я более склоняюсь к тому, что отупение скорее было от глухоты и болезни». Всю жизнь Циолковский считал себя калекой и находил в этом оправдание своим несчастьям. Глухотой он объяснял свою замкнутость и нерасположенность к общению, неспособность наладить связь с научным миром и т. д. Но в ней же он видел и объяснение своим успехам на научном поприще: «Меня унижала все время глухота, бедная жизнь и неудовлетворенность. Она подгоняла мою волю, заставляла работать, искать… Только крайнее напряжение сил сделало меня тем, что я есть».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
