же как грамматический строй соответствующих языков. Мы делим на фрагменты природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы членим мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы – участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного речевого коллектива и закреплено в системе моделей нашего языка. Это соглашение, разумеется, никак и никем не сформулировано и лишь подразумевается, и тем не менее мы – участники этого соглашения; мы вообще не сможем говорить, если только не подпишемся под систематизацией и классификацией материала, обусловленной указанным соглашением.
Это обстоятельство имеет исключительно важное значение для современной науки, поскольку из него следует, что никто не волен описывать природу абсолютно независимо, но все мы связаны с определенными способами интерпретации даже тогда, когда считаем себя наиболее свободными. Человеком, более свободным в этом отношении, чем другие, оказался бы лингвист, знакомый со множеством самых разнообразных языковых систем. Однако до сих пор таких лингвистов не было. Мы сталкиваемся, таким образом, с новым принципом относительности, который гласит, что сходные физические явления позволяют создать сходную картину Вселенной только при сходстве или, по крайней мере, при соотносительности языковых систем.
Этот поразительный вывод не так очевиден, если ограничиться сравнением лишь наших современных европейских языков, да еще, пожалуй, латинского и греческого. Системы этих языков совпадают в своих существенных чертах, что на первый взгляд, казалось бы, свидетельствует в пользу естественной логики. Но это совпадение существует только потому, что все указанные языки представляют собой индоевропейские диалекты, построенные в основном по одному и тому же плану и исторически развившиеся из того, что когда-то давно было одной речевой общностью; сходство упомянутых языков объясняется, кроме того, тем, что все они в течение долгого времени участвовали в создании общей культуры, а также тем, что эта культура во многом, и особенно в интеллектуальной области, развивалась под большим влиянием латыни и греческого. Таким образом, данный случай не противоречит принципу лингвистической относительности, сформулированному в конце предыдущего абзаца. Следствием этого является сходство в описании мира у современных ученых. Нужно, однако, подчеркнуть, что понятия «все современные ученые, говорящие на индоевропейских языках» и «все ученые» не совпадают. То, что современные китайские или турецкие ученые описывают мир подобно европейским ученым, означает только, что они переняли западную систему мышления, но совсем не то, что они выработали эту систему самостоятельно, с их собственных наблюдательных постов.
Расхождения в анализе природы становятся более очевидными при сопоставлении наших родных языков с языками семитскими, китайским, тибетским или африканскими. И если мы привлечем языки коренного населения Америки, где речевые коллективы в течение многих тысячелетий развивались независимо друг от друга и от Старого Света, то тот факт, что языки членят мир по-разному, становится совершенно неопровержимым. Обнаруживается относительность всех понятийных систем, в том числе и нашей, и их зависимость от языка. То, что американские индейцы, владеющие только своими родными языками, никогда не выступали в качестве ученых или исследователей, не имеет отношения к делу. Игнорировать свидетельство своеобразия человеческого разума, которое предоставляют их языки, – это все равно, что ожидать от ботаников исчерпывающего описания растительного мира, зная, что они изучили только растения, употребляемые для пищи, и оранжерейные розы.
Рассмотрим несколько примеров. В английском языке мы распределяем большинство слов по двум классам, обладающим различными грамматическими и логическими особенностями. Слова класса I мы называем существительными (ср., например, house, man); слова класса II – глаголами (например, hit, run). Многие слова одного класса могут выступать еще и как слова другого класса: например, а hit (удар), а run (бег) или to man the boat (укомплектовывать лодку людьми, личным составом). Однако, в общем, граница между этими двумя классами является абсолютной. Наш язык дает нам, таким образом, деление мира на два полюса. Но сама природа совсем так не делится. Если мы скажем, что strike (ударять), turn (поворачивать), run (бежать) и т. п. – глаголы, потому что они обозначают временные и кратковременные явления, т. е. действия, тогда почему же fist (припадок) – существительное? Ведь это тоже временное явление! Почему lightning (молния), spark (искра), wave (волна), eddy (вихрь), pulsation (пульсация), flame (пламя), storm (буря), phase (фаза), cycle (цикл), spasm (спазм), noise (шум), emotion (чувство) и т. п. – существительные? Все это временные явления. Если man (человек) и house (дом) – существительные потому, что они обозначают длительные и устойчивые явления, т. е. предметы, тогда почему beer (держать), adhere (твердо держаться, придерживаться), extend (простираться), project (выдаваться, выступать), соntinuе (продолжаться, длиться), persist (упорствовать, оставаться), grow (расти), dwell (пребывать, жить) и т. п. – глаголы? Если нам возразят, что possess (обладать), adhere (придерживаться) – глаголы потому, что они обозначают скорее устойчивые связи, чем устойчивые понятия, почему же тогда equilibrium (равновесие), рressure (давление), current (течение, ток), реасе (мир), group (группа), nation (нация), society (общество), tribe (племя), sister (сестра) или другие термины родства относятся к существительным? Мы обнаруживаем, что event (событие) означает для нас то, что наш язык классифицирует как глагол или нечто подобное. Мы видим, что определить явление, вещь, предмет, отношение и т. п., исходя из природы, невозможно; их определение всегда подразумевает обращение к грамматическим категориям того или иного конкретного языка.
В языке хопи молния, волна, пламя, метеор, клуб дыма, пульсация – глаголы, так как все это события краткой длительности и именно поэтому не могут быть ничем иным, кроме как глаголами. Облако и буря обладают наименьшей продолжительностью, возможной для существительных. Таким образом, как мы установили, в языке хопи существует классификация явлений (или лингвистически изолируемых единиц), исходящая из их длительности, нечто совершенно чуждое нашему образу мысли. С другой стороны, в языке нутка (о-в Ванкувер) все слова показались бы нам глаголами, но в действительности там нет ни класса I, ни класса II; перед нами как бы монистический взгляд на природу, который порождает только один класс слов для всех видов явлений. О house (доме) можно сказать и а house occurs (дом имеет место) и it houses (домит) совершенно так же, как о flame (пламя) можно сказать и а flame occurs (пламя имеет место) и it burns (горит). Эти слова представляются нам похожими на глаголы потому, что у них
