Его густые, тщательно причесанные и надушенные локоны доходили до вьющейся черной бороды, обрамляющей оливковое лицо. Золотые серьги в виде колец красовались в ушах, цветной кожаный колчан свисал с плеча. Лук был украшен серебром, а в правой руке поблескивало копье.
— Приветствую, — сказал Клейдемос, а Лахгал переводил его слова. — Я Клейдемос из Спарты и остановился, чтобы отдохнуть в тени этого дерева. Ты также путешественник, благородный господин? Не вижу твоих слуг или спутников.
Воин улыбнулся, обнажая белые зубы под усами, черными как смоль.
— Нет, — ответил он на своем языке, — я не путешествую. Я нахожусь здесь по приказу моего царя, Ксеркса, царя царей, света Азии, возлюбленного сына Ахура Мазды. Возвращаясь из Яуна и проходя через эти засушливые земли, он нашел убежище в тени этого дерева, величие и красота которого очаровали его. Он приказал, чтобы один из Бессмертных его охраны постоянно следил, чтобы никогда и никто не причинил бы никакого вреда этому платану.
Клейдемос удивился, когда Лахгал перевел слова персидского солдата.
— Ты хочешь сказать, что человек из охраны царя постоянно находится здесь, только чтобы охранять дерево?
— Правильно, — ответил Лахгал.
Они задержались там еще на некоторое время, попили воды из ручья, протекавшего рядом с деревом.
Бессмертный так и сидел на скамье, глядя в сторону горизонта…
Затем они продолжили свое путешествие.
Пройдя по дороге приблизительно один час, они оглянулись: дерево казалось еще больше, а воина можно было едва различить в дрожащем воздухе. Но наконечник его копья, освещаемый солнцем, сверкал серебром.
ГЛАВА 5
Тайна
Лахгал заболел. Климат высокогорной равнины подорвал его здоровье. У них кончились запасы продовольствия, нигде они не могли добыть пшеницы, поэтому вынуждены были питаться протухшей бараниной, что вызвало у юноши страшную рвоту.
Клейдемос останавливался в нескольких деревнях, чтобы его спутник отдохнул, и ждал, пока тому станет лучше и прекратятся спазмы желудка.
В одной из деревень от вождя племени Клейдемос узнал, что значительно большую опасность представляет не еда, а питьевая вода. Огромные горы на плато препятствуют свободному течению вод к морю, поэтому они загнивают или очень медленно впитываются в землю, насыщаясь ядовитыми испарениями. Причиняемый вред может быть так велик и опасен, что в некоторых случаях приводит к смертельному исходу.
— Больше всего страдает живот, — уверял вождь Клейдемоса. — Он становится таким слабым, что вообще не выносит никакой пищи; даже небольшой кусочек простого фрукта может вызвать страшную тошноту и рвоту.
— Есть ли какое-нибудь средство? — спросил Клейдемос вождя-фригийца, с которым он разговорился немногим более чем через два месяца путешествий по многочисленным деревням.
Вождь достал глиняный кувшин и налил из него немного темной жидкости в чашку. Это был настой мака, который вызывает забвение.
— Это успокоит колики желудка и снимет спазмы кишечника, — сказал он. — Тогда твой друг сможет немного поесть; его тело наберется сил и сможет бороться с болезнью.
Снадобье оказалось очень горьким. Но оно было насыщено ароматом дикой мяты и чабера, который рос в изобилии на окружающих полях; на самом деле фригийское название деревни означало «место чабера».
Клейдемос поверил словам вождя; он вспомнил, как месяц тому назад в местечке под названием Колоссаи, он видел реку, внезапно исчезнувшую под землей, словно поглотившей ее.
Местные жители уверяли, что вода ушла водопадом длиной в две стадии, и что долгими зимними вечерами они слышат, как вода бурлит и вспенивается в подземных пещерах.
Уже через неделю Лахгал стал поправляться; лихорадка ослабела и прошла, он уже мог проглотить кусок пшеничной лепешки, испеченной на камнях.
Учитывая свое состояние и окружающую обстановку, он прекратил ухаживать за собой: волосы отросли до плеч, смуглое лицо обрамляла густая борода. Бритва, щетка для растирания тела после ванны, щипчики были надолго позабыты на дне седельного вьюка.
— Теперь ты выглядишь мужчиной, — однажды сказал ему Клейдемос, когда они купались в реке.
Лахгал передернулся.
— Вы, спартанцы, — грубый народ. Вы не цените красоту и благовоспитанность. У вас нет ни собственного искусства, ни поэзии. Только военные песни, чтобы задавать ритм вашему шагу.
— Я вижу, ты знаешь слишком много о Спарте и спартанцах, — сказал Клейдемос с иронией.
— Конечно, знаю, — ответил Лахгал, — Я прожил с ними целые годы.
— Ты хочешь сказать, что ты жил с… царем Павсанием.
— Да, и что?
— Ты его любовник? — спросил Клейдемос напрямик.
Лахгал задрожал, опустив глаза в землю.
— Именно это ты хочешь узнать обо мне, Два-Имени? Действительно, наш герой Клеоменид хочет окунуться в дерьмо? Покопаться в невзгодах сирийского раба? Ну что же, если ты хочешь именно этого, то можешь немного развлечься, выслушивая непристойные рассказы, Лахгал может удовлетворить твое любопытство. О да, Два-Имени, Лахгал может рассказать много историй: кроме шрамов на моей спине, которые я показывал тебе, у меня есть и худшие, значительно более интимные шрамы. — Он поднял свои черные глаза, горящие яростью и стыдом. — Когда мы встретились на Кипре, мой хозяин уже заставлял меня заниматься проституцией, получая за это плату. Он даже приказал мне заниматься этим с тобой, чтобы и ты получил свою долю, если я понравлюсь тебе…
— Достаточно! — крикнул Клейдемос. — Я не хочу знать…
— О, да! Ты не хочешь знать, но узнаешь, во имя богов! Ты спросил меня о чем-то особенном, Два-Имени, всего минуту назад, или ты уже успел забыть? Так позволь мне рассказать тебе…
Моя красота стала моим проклятием. Как я завидовал всем обезображенным! Меня принуждали подчиняться омерзительным, отвратительным тварям и пройти через мерзости, вызывающие рвоту и отвращение.
Да, Два-Имени. Я стал любовником царя. Но был ли у меня выбор? Был ли у меня вообще когда-нибудь выбор? Все, что я пытался сделать, так это избежать худшего. Павсаний никогда не обращался со мной плохо. Он обещал, что сделает меня свободным…
Клейдемос не смог ничего возразить; Лахгал продолжал более спокойным тоном:
— После того как ты покинул Кипр, я надеялся, что когда-нибудь снова увижу тебя. Ты был единственным человеком, питавшим ко мне искреннюю привязанность, когда я увидел тебя в отчаянии, промокшим под дождем, под деревом во Фракии, я понял, что спас тебя, не позволив убить себя. Моя радость от встречи с тобой была огромной.
— Как и моя, — поддержал Клейдемос.
