это?.. где она обитает?.. сколько птиц ты видел?.. какое место?
— Это там, — продолжал Элиас, прерывая поток сбивчивых вопросов, — там есть одно место, где очень большие скалы. Она на горе живет, сэр. Ее гнездо в больших скалах.
— Сколько гнезд ты видел?
— Три гнезда, сэр. Но одно гнездо не готово, сэр.
— Из-за чего такой шум? — полюбопытствовала Джеки, выйдя на веранду.
— Picathartes, — коротко ответил я.
К чести Джеки, она знала, что это такое.
Picathartes, плешивая сорока, — птица, которая всего несколько лет назад была известна лишь по немногим шкуркам в музеях. Только два европейца видели ее на воле. Сесил Уэбб, тогда штатный коллектор Лондонского зоопарка, сумел поймать и вывезти живьем первый экземпляр этой необычной птицы. Через полгода, когда я был в Камеруне, мне принесли два взрослых экземпляра. К сожалению, я не довез их до Англии: они погибли от аспергиллеза, очень опасной болезни легких. И вот теперь Элиас нашел целое гнездовье, причем похоже, что мы, если нам повезет, сумеем взять и вырастить птенцов.
— Эти птицы, у них есть птенцы в гнездах? — спросил я Элиаса.
— Может быть, есть, сэр, — неуверенно ответил он. — Я не смотрел в гнезда. Боялся спугнуть птиц.
— Ясно, — сказал я, поворачиваясь к Джеки. — Остается только одно — отправиться в Эшоби и посмотреть. Вы с Софи останетесь здесь присматривать за нашей коллекцией. Я возьму с собой Боба, и мы дня два потратим на плешивую сороку. Даже если нет птенцов, интересно поглядеть эту птицу на воле.
— Хорошо, — согласилась Джеки. — Когда идете?
— Завтра, если найду носильщиков. Позови Боба, скажи ему, что мы наконец-то отправляемся в настоящую экспедицию. Пусть приготовит свои змеиные ловушки.
На следующий день, рано утром, когда еще было сравнительно прохладно, к дому Джона Хендерсона пришли восемь африканцев. Поспорив, как обычно, кому что нести, они взгромоздили наше снаряжение на свои курчавые головы и зашагали к Эшоби. Форсировав реку, наша маленькая колонна пересекла луг, где мы так неудачно охотились на питона, потом вошла в таинственный лес. Тропа на Эшоби петляла и извивалась между деревьями, вычерчивая зигзаги, которые привели бы в отчаяние древнеримского строителя дорог. Иногда она пятилась, огибая огромный камень или упавшее дерево, в других местах решительно пересекала очередное препятствие, так что носильщикам приходилось устраивать живой конвейер, чтобы перебросить груз через мощный ствол или спустить его вниз по каменной стенке.
Хотя я предупредил Боба, что по пути мы вряд ли увидим животных, он набрасывался на каждое гнилое дерево в надежде извлечь какую-нибудь редкость. Мне давно надоело слушать и читать про «кишащий диким зверьем опасный и коварный тропический лес». Во-первых, он не опаснее, чем наш Нью-Форест летом, во-вторых, вовсе не кишит дичью и в каждом кусте там не сидит готовый прыгнуть на вас злобный зверь. Конечно, животные есть, но они предусмотрительно избегают вас. Пройдитесь через лес до Эшоби — вы не насчитаете и десятка «диких зверей». А как бы мне хотелось, чтобы описания были верны! Как бы хотелось, чтобы в каждом кусте таился «свирепый обитатель леса». Насколько легче было бы работать зверолову.
На эшобийской тропе нам более или менее часто попадалась лишь одна живность — бабочки, но они явно читали не те книги и решительно не хотели на нас нападать. Всюду, где тропа ныряла в лощинку, на дне непременно струился ручей, а по сырым, тенистым берегам прозрачного потока бабочки сидели гроздьями и медленно взмахивали крылышками. Издали казалось, что берега переливаются разными цветами, от огненно-красного до белого, от лазурного до розового и пурпурного — это бабочки, будто в трансе, аплодировали своими крылышками прохладной тени. Смуглые мускулистые ноги носильщиков наступали прямо на них, и мы вдруг оказывались по пояс в кружащемся цветном вихре. Бабочки беспорядочно метались вокруг нас, а когда мы проходили, снова садились на темную почву, сочную и влажную, как фруктовый торт, и такую же благоуханную.
Огромное, почти скрытое паутиной лиан старое дерево отмечало половину пути до Эшоби. Здесь было место для привала, и покрытые испариной носильщики, кряхтя и отдуваясь, сложили свою ношу на землю и сели в ряд на корточках. Я раздал сигареты, и мы все закурили. В мглистом соборном сумраке леса не было ни малейшего ветерка, дымок поднимался прямо вверх голубыми, чуть трепещущими столбиками. Единственным звуком было пение больших зеленых цикад, которые сидели на каждом дереве, да откуда-то издалека доносилось пьяное бормотание стаи птиц-носорогов.
Мы курили и смотрели, как между корнями деревьев охотятся маленькие коричневые лесные сцинки. У этих ящеричек всегда такой аккуратный и чистенький вид, будто их отлили из шоколада и они только что вышли из формы, гладкие, сверкающие, без единого изъяна. Двигались они медленно, осторожно, словно боялись испачкать красивую кожу, и поглядывали во все стороны блестящими глазками, скользя в своем мире коричневых увядших листьев, сквозь лес маленьких поганок, через пятна мха, плотным ковром облегавшего камни. Их добычей были несметные полчища крохотных тварей, населяющих лесную подстилку: черные жучки, которые спешили куда-то, будто опаздывающие на похороны гробовщики, медлительные, плавно скользящие улитки, оплетающие листву своей серебристой слизью, маленькие темно-коричневые сверчки, что сидели в тени на корточках, поводя длиннейшими усиками, — ну просто любители-рыболовы со своими удочками на берегу реки.
В темных сырых нишах между досковидными корнями могучего дерева, под которым мы сидели, я увидел кучки насекомых, неизменно меня занимающих. Они похожи на маленьких долгоножек, когда те отдыхают, но у них есть полупрозрачные, молочного цвета крылышки. Сидели они вместе штук по десять, чуть шевеля крылышками и все время перебирая хрупкими ножками, будто нетерпеливые рысаки. Спугнешь их — они дружно взлетают, и тогда начинается нечто непередаваемое. Дюймах в восьми от земли они выстраиваются в круг, размером не больше блюдца, и принимаются быстро-быстро кружить, одни в горизонтальной, другие в вертикальной плоскости. Издали все это выглядит довольно странно, рой напоминает мерцающий молочно-белый мяч, который все время чуть видоизменяется, но постоянно занимает одно и то же место в пространстве. Насекомые летают так быстро и тельце у них такое тонкое, что глаз
