Во-первых, обстановка в мире. Мирная Европа не несла в себе того поля ненависти и агрессии, которое было во время первой мировой войны, породившей большевизм «Бархатные» революции прошуршали в Восточной Европе, даже в Румынии не дошло до настоящей, большой революции. Больше всего это напоминало 1848 год – шквал «студенческих», демократических, буржуазно-демократических революций. Несомненно, «западный ветер» оказал благотворное влияние на нашу страну. Самыми популярными, самыми популистскими, если угодно, лозунгами 1988–1991 годов были – за свободу и за рынок. В каком-то смысле это лозунги «общества потребления». И наш избиратель наивно, а вернее, просто слишком нетерпеливо (хотя, в сущности, правильно) надеялся, что реализация этих лозунгов приведет его к такому же уровню жизни, как в «цивилизованном мире».
Во-вторых, русский исторический опыт. Есть надежда, что за период 1900–1953 годов страна получила иммунитет против политического террора, против насильственных революций, перманентных или мгновенных. Не нашлось в 1988–1991 годах такой серьезной политической и социальной силы, партии, которая рискнула бы «звать Русь к топору».
Еще в 1969 году, пытаясь предсказать, что произойдет при неизбежном распаде советской системы, А.Амальрик писал: «В случае ослабления режима недовольство масс будет иметь ужасные последствия. Ужасы русской революции 1905–1907 и 1917–1920 годов покажутся тогда просто идиллическими картинками».
Этот «профилактический ужас» довлел в 1988–1991 годах над сознанием радикальной интеллигенции, которая хотя и раздувала общее недовольство режимом, но все время была настороже и во всех тех случаях, когда интеллигенты начала века жали на «газ», их внуки спешили нажать на «тормоза». Но такой же страх довлел и над сознанием большинства избирателей. Не зная, может быть, деталей, исторических подробностей, люди интуитивно чувствовали главное – хуже насильственной революции ничего быть не может. «Предчувствие гражданской войны», о котором пел известный бард Шевчук, так и осталось предчувствием.
В этой новой русской революции ни интеллигенция, ни народ не оказались в роли нетерпеливых самоубийц-экстремистов.
Надо отдать дань и политической ответственности Б.Н.Ельцина, сумевшего тогда возглавить движение и твердо удержать его в рамках, не дать разлиться бунтом, провести в 1991 году смену режима цивилизованно: по форме – революционно, по сути – компромиссно.
Наконец, в-третьих, сама номенклатура, решая свои задачи, достаточно умело маневрировала. Она показала себя более гибкой, чем можно было ожидать. Практически перед народом не вставала та железная стена, которую надо свалить. Стена всякий раз легко прогибалась, оказывалась «резиновой», что делало бессмысленными насильственные действия, и, наоборот, вполне естественной и достаточной становилась «нежная» революция.
Страх и исторический опыт сдерживали номенклатуру, заставляя ее быть более осмотрительной. Но главное, ей было легко «поступаться принципами», ибо у нее давно их просто не было: декларируемые принципы ей давно были смешны и противны, а своими интересами она отнюдь не поступалась, наоборот, успешно их реализовывала. В итоге удалось добиться, может быть, не самого эффектного, но, пожалуй, самого эффективного для страны политического результата в XX веке – решительного, но мирного, эволюционного по сути, хотя и революционного по форме, изменения. Другое дело, что возникший в итоге компромиссный режим имеет массу противоречивых и потенциально опасных сторон.
И главный вопрос, который тогда остался открытым: какой строй мы строим, куда идем «с вершин социализма» – в открытую рыночную экономику «западного типа» или же в номенклатурный капитализм, еще одну разновидность «империализма», описанного Лениным, и «азиатского способа производства», о котором говорил Маркс.
Этот вопрос предстоит решать нам сегодня, это – наш выбор.
Первоначальное накопление
Ты рядом, даль социализма
Б.ПастернакI
Сегодня мы можем подвести предварительный итог социально-экономическим переменам последних лет.
Если постараться обобщить их в виде формулы, то ее можно представить как обмен власти на собственность. Это так и совсем не так. Именно эта формула выявляет основное социально-экономическое и политическое противоречие нашего времени.
Обмен номенклатурой власти на собственность… Звучит неприятно, но, если быть реалистами, если исходить из сложившегося к концу 80-х годов соотношения сил, это был единственный путь мирного реформирования общества, мирной эволюции государства. Альтернатива – взрыв, гражданская война… с последующей диктатурой новой победившей номенклатуры.
Россию у номенклатуры нельзя, да и не нужно отнимать силой, ее можно «выкупить». Если собственность отделяется от власти, если возникает свободный рынок, где собственность все равно будет постоянно перемещаться, подчиняясь закону конкуренции, это и есть оптимальное решение. Пусть изначально на этом рынке номенклатура занимает самые сильные позиции, это является лишь залогом преемственности прав собственности. Дальше свои позиции каждому владельцу придется подтверждать делом. В любом случае такой обмен власти на собственность означал бы шаг вперед от «империализма» к свободному, открытому рынку, от «азиатского способа производства» к европейскому, означал бы конец самой номенклатуры как стабильной, пожизненной, наследственной, не подвластной законам рынка политико-экономической элиты.
Это один вариант «обмена власти на собственность». Он устраивал демократию, но не номенклатуру.
Номенклатуре (директорам, руководящим чиновникам Совмина, генералам ВПК и КГБ, секретарям обкомов и райкомов и т. д.), которая действительно ради обретения собственности шла на смену системы, поступалась частью своей административной власти, нужен был другой вариант обмена: приобрести собственность и сохранить гарантию власти. Им нужно было, чтобы собственность в стране двигалась не под влиянием рыночных законов, а по-прежнему в магнитном поле власти.
Номенклатура хотела растащить систему (госсобственность) по карманам и вместе с тем сохранить элементы этой системы, дающие гарантию власти над собственностью. Номенклатурный птенец проклевывается из твердой скорлупы – там ему тесно, но вне яйца – страшно.
Тут, кстати, нет ничего специфически номенклатурного. Многие мечтали об «очень частной» собственности – частной для себя лично, для своего клана, по способу управления, владения, распоряжения доходами и государственной для всех остальных Известный и вполне конкурентоспособный наш предприниматель М Юрьев пишет «Интересам крупного бизнеса в отличие от мелкого и среднего, а также основной массы населения в наибольшей мере отвечает полулиберальная экономика: либеральная для него, но не либеральная для других». Если же такой «крупный капитал» изначально образует правящий класс, связанный старыми властными отношениями, то он будет пытаться твердо реализовать свои интересы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
