Почему-то осознание того, что все получилось, что задание выполнено и угроза широкого нарушения принципа причинности устранена, не наполняло Мартина счастьем. Наверное, полагал он, существуют герои, которые пошли бы к воздушному шлюзу пружинным шагом, но он не из них. Он бы предпочел открыть дверь в спальню Рашели, чем наружный люк, и с большим удовольствием вдыхал ее запах, чем лопнул в вакууме. Мартин мрачно подумал, что это очень на него похоже: влюбиться до одержимости именно перед тем, как безнадежно вляпаться в дерьмо. Он достаточно давно жил на свете и справедливо полагал, что иллюзий у него осталось немного: у Рашели столько шероховатостей, что ее можно использовать как напильник, и в некоторых отношениях у них имелось мало общего. Но стучаться о стены тесной клетки было очень одиноко, и тем более одиноко, когда знаешь, что возлюбленная от тебя не дальше тридцати метров – и совершенно бессильна тебе помочь. Может быть, сама под подозрением. И как бы сильно она ни была ему нужна, он, если быть до конца честным, не хотел, чтобы она здесь находилась. Он хотел жить с ней снаружи – лучше всего во многих световых годах от Новой Республики, и чтобы долго-долго в прошлом никаких дел с этой Новой Республикой не было.
Он лег на спину, перевернулся на живот и закрыл глаза. И с ним едва слышным жужжащим голосом заговорил унитаз:
– Если слышишь меня, Мартин, стукни пальцем по палубе рядом с унитазом. Один раз.
«Вот и все, подумал он. И казнить меня не надо будет; выставят меня в зоопарке психов, и детишки будут в меня шкурками от бананов кидать».
Но он протянул руку и стукнул по основанию металлического унитаза, выпиравшего из стены.
– Это… – Он резко сел, и голос сразу пропал.
Мартин заморгал и огляделся. Голосов нет. Ничего в камере не переменилось – было все так же жарко, душно и держался запах плохой канализации и застарелой капустной похлебки. (Капустный запах – это было необъяснимо. Давным-давно питание состояло из солонины и флотских сухарей – рецептура, которой упрямо придерживался флот Новой Республики, несмотря на то, что под рукой был глубокий вакуум и экстремальный холод – сразу за пределами прочного корпуса.) Мартин снова лег на спину.
– …один раз. Если слышишь…
Он закрыл глаза и, как на спиритическом сеансе, один раз сильно стукнул по основанию унитаза.
– Принято. Теперь стукни… – голос замолчал, потом продолжил, – стукни столько раз, сколько дней ты здесь провел.
Мартин заморгал, потом отстучал ответ.
– Азбуку Морзе знаешь?
Мартин пошарил у себя в мозгах – на это ушло много времени.
– Да, – отстучал он.
Совершенно вышедшее из употребления знание – узкополосный последовательный код, но Мартин его знал по очень простой причине: Герман настоял, что это необходимо. Код Морзе доступен человеку, и программа, вынюхивающая изощренный протокол, может просто пропустить вещь столь обыденную, как постукивание пальцами на фоне общения по видеоканалу.
– Если ляжешь, приложив голову к унитазу сбоку, то лучше будешь меня слышать.
Мартин заморгал. Костная проводимость звука? Нет, что-то иное. Индукционные провода вокруг слуховых нервов – какой-то высокочастотный источник закорачивается о металл унитаза, используя его как антенну! Неэффективно, но на близком расстоянии…
– Назовите себя, – попросил он.
Ответ пришел морзянкой:
– Она же Людмила. Кто наблюдал за нами за ужином?
– Чудо-мальчик, – отстучал Мартин и опустился на пол, дрожа от облегчения. Можно было предположить наличие только двоих на том конце связи, а молодец из конторы Куратора вряд ли так бы себя назвал. – Какой у тебя передатчик?
– Жучок в канализации, заклиненный в выпускном клапане. Один из партии, случайно освобожденной этим идиотом-подкуратором. Велела им тебя найти. Батарейки в жучке почти сели, истощенные телефоном. Предпочитаю морзянку. Мартин, я пытаюсь тебя вытащить. Пока толку нет.
– Сколько до прибытия? – быстро простучал он.
– Десять дней до перехода на низкую орбиту. Если раньше тебя не освободят, ожидай выручки в день прибытия. Пытаюсь добиться для тебя дипломатического иммунитета.
Десять дней. Выручка – это если его не засунут на грузовоз под конвоем и не отправят на казнь, и если Рашель не делает хорошую мину при плохой игре.
– Что за выручка?
– Дипломатическая спасательная лодка, достаточная для двоих. Питание садится, попытаюсь послать другой жучок. Люблю. Конец связи.
– Я тебя тоже люблю, – простучал он с надеждой, но ответа уже не было.
* * *
Жужжали, клацали и гудели мириады мельчайших колесиков на фоне серого шума под рабочей станцией. Лучи оптических преобразователей танцевали на противоположной стене цветами волшебного фонаря. Оператор с расстегнутым воротничком с вышитыми золотыми листьями откинулся в кресле и выпустил струйку дыма из ноздрей: трубка была свободно зажата у него между пальцами, а он уставился на экран.
В дверь постучали.
– Войдите! – крикнул он.
Дверь открылась. Он моргнул, встал на ноги.
– А, прокуратор! Чем могу служить?
– М-можно минутку вашего времени, господин лейтенант?
– Ради бога. Всегда рад быть полезным Василиску. Присядете?
Василий уселся за стол, явно чувствуя себя неуютно. На стене играли свет и тени, тонкий синий дымок лениво сворачивался кольцами в красно-желтой подсветке.
– Это, гм, наш вектор состояния?
На миг лейтенант Зауэр подумал, не навешать ли мальчишке лапши на уши, но неохотно отказался от этой идеи.
– Да. Он вам мало чего скажет, если вы не интересуетесь топологией пятимерных многообразий. И это значение останется теоретическим, пока мы не прилетим и релятивисты не дадут карту пульсара, его подтверждающую. Я стараюсь в этом разобраться – когда это дело кончится, может, мне повышение выйдет.
– Ага, – кивнул Василий. Не только Зауэр ожидал повышения после этой кампании. – Мы уже почти весь путь проделали, теперь недолго.
Зауэр поджал губы, поднес трубку ко рту и затянулся.
– Не говори гоп, малыш. Не хвались, пока твой враг не будет убит и закопан на перекрестке трех дорог, с пастью, набитой чесноком.
– Ну понятно. Но это ваши парни сделают, я уверен. А наши потом должны будут прийти и все подчистить, чтобы никогда такого снова не случилось.
Зауэр посмотрел на молодого полицейского, сохраняя вежливое лицо вопреки легкому раздражению.
– И я чем-нибудь могу помочь?
– Ну, в общем, да. – Гость откинулся в кресле, полез в карман кителя и достал портсигар. – Не возражаете, если я закурю?
Зауэр пожал плечами.
– Курите.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
