него не было сильной воли и он не сочувствовал их жертвам, мог бы сбиться с пути, поддаться романтике хищничества. Его родители украли не только у других, но и у собственного сына, ограбив его невинность и ту более нормальную жизнь, которую он мог бы прожить, не будь они продажны. У Джоанны оставались память о матери и её пример, но теперь у неё отняли отца — это хуже смерти: откровение, что тот, кем он притворялся, не был тем, кем он был на самом деле, что его характер оказался самого худшего сорта. Её поразит холодная скорбь, сплетённая с гневом, — Уайатт хорошо знал такую боль; откровение наверняка потрясёт её чувство собственной ценности. Он был тем человеком, который мог помочь ей справиться с такой тьмой и такими спутанными эмоциями, и он хотел получить шанс поддержать её.
Но прежде чем он успел подобрать несколько слов утешения, Джоанна сообщила ему ошеломляющий факт: тот, кто использовал Джимми Альвареса как аватара, умеет читать мысли. Сначала Уайатт решил, что речь о мыслях животных и о мыслях таких, как Джимми, — людей с крайне низким интеллектом, — но правда оказалась куда страшнее. Будучи Джимми, этот неизвестный читал мысли Джоанны так же легко, как если бы читал газету. Она проверила его утверждение — и он выдержал проверку.
— Он говорит, что у этой способности есть ограниченный радиус действия, — вспомнила Джоанна. — Миля? Десять миль? Это же безумие, сила божества. Только он не бог. Значит, он может быть сейчас здесь, с нами, и читать меня… или тебя.
За последние два дня у Уайатта не раз выбивали почву из-под ног; но сейчас ему показалось, что рассыпается сама основа здравого смысла.
— Ты чувствуешь его… его присутствие?
— Нет. Я только подозреваю. Он говорит, что сыт по горло тем, что знает наши мысли; что мы испорчены; что мы ему отвратительны — и потому он больше никогда не станет читать ни одного из нас. Но он непостоянен, и я не верю, что он сможет… сможет держаться от нас подальше.
Паранойя — необходимая часть человеческого инстинкта выживания. Внезапно темнеющая вокруг земля начала казаться опасной во всех направлениях, а фары встречного транспорта — угрожающими, словно смертоносное излучение, порождающее рак в костях.
— Ты правда думаешь, что он причинит тебе вред? — спросил Уайатт.
— Я подвела его тем, что выросла. Он ненавидит меня за то, что я не осталась невинным ребёнком. В этом есть что-то пугающе инфантильное. Он кипит ненавистью — но не только ко мне. Он хочет, чтобы мы все умерли. Все до одного.
61
Автоматическая подсветка участка загорелась, посеребрив деревья. На ветру ивы не просто шелестели — они метали свои пряди, словно плакальщицы, способные на муку и измученные мрачной историей ранчо.
Уайатт нажал на кнопку пульта, чтобы поднять дверь гаража, когда они подъезжали по подъездной дорожке, но Джоанна сказала:
— Нет. Паркуйся здесь и иди со мной.
— Куда?
— К озеру.
— Сейчас пойдёт дождь.
— Пусть.
Она распахнула дверь и вышла в порывистую ночь — прохладную, влажную, пахнущую плодородной землёй. Ивы не просто шелестели — их хлестало так, что стоял рёв, словно потоки воды срываются водопадом с высокой кручи.
Она верила, что ей грозит смертельная опасность, и знала: её страх оправдан. Гризли может прожить в дикой природе до тридцати пяти лет. Зверь, что пожрал её отца, мог быть ещё жив; а если он уже мёртв, то в более высоких предгорьях наверняка есть другие — достаточно близко, чтобы прийти, если их позовёт хозяин природы и Джимми Два Глаза.
Когда Уайатт догнал её на половине огромной лужайки, его присутствие не уменьшило её страх — но она почувствовала себя не такой одинокой, и этого благословения было достаточно. Помимо прочих суровых прозрений этого насыщенного событиями дня Джоанна поняла, что — несмотря на тётю Кэт — большую часть жизни прожила в одиночестве. Потеряв и мать, и отца, оставив позади Эктора, Анналису и Джимми, оказавшись вырванной с ранчо, которое её вырастило и казалось таким безопасным, она с тех пор верила: ни на кого и ни на что нельзя рассчитывать — ничто не длится. Всё оставшееся детство и отрочество она ждала, что тётя Кэт умрёт и оставит её в отчаянном одиночестве. Поэтому она так и не отдала своё сердце этой щедрой женщине целиком. По той же причине она не могла поверить, что любой мужчина в её жизни будет рядом и завтра, если она рискнёт по-настоящему связать себя с ним.
— Почему к озеру? — спросил Уайатт, когда они дошли до причала: под ногами гулко отдавались доски, поднимался запах мокрого дерева, а под ним — более слабый, креозота.
— Сегодня утром, в самолёте, вылетая из Санта-Фе, мне внезапно вернулось одно воспоминание о Джимми. Только одно. Не такое, как другие детские воспоминания. Странно живое после стольких лет, такое подробное. Мы с Джимми сидели в садовых креслах прямо здесь и смотрели на закат — алый и пурпурный, а вода была полна красок неба. И он сказал что-то… что-то странное.
Она повела Уайатта к самому концу причала. Слева нависал примыкающий лодочный домик. Перед ними лежало чёрное озеро, взъерошенное ветром, но всё равно глянцевое, как зеркало. Укрытое, медленно клубящееся небо нависало не таким тёмным, как озеро, — его лишь смутно обозначал жуткий свет утопленной луны, потерявшейся в глубинах. Очертания едва подбелённых облаков тускло отражались в воде, исчерченной ветром, но казалось, будто это злобные твари плавают в нескольких футах под поверхностью, перетекая из одной смертоносной формы в другую.
Джоанне вдруг стало ясно, что озеро — это средоточие, это ответ на тайну «Шелеста ив». Не потому, что её мать погибла в этих водах. И не только из-за рассказа Уайатта Райдера о незваном госте в лодочном домике — о том, что раз за разом ударялось в электрический катер Duffy. Час за часом, с тех пор как её встретил олень, она всё острее ощущала тревожную правду: ранчо населяет нечто иное, чем призрак. Здесь обитает некое Присутствие — невидимое, но всегда наблюдающее, и при солнце, и в тени; ни дверь, ни стена ему не преграда. И теперь, стоя и всматриваясь в тёмные глубины, где буря, казалось, нарастает так же верно, как набирает силу в небесах, она знала: озеро — ответ, если бы только она
