Читаем без скачивания Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

— Она прилетела за мной, — отвечаю я с неожиданной для самой себя уверенностью.

Услышав мой голос, огненная птица плавно поворачивает голову, а затем отвечает глубоким, раскатистым кличем, от которого по коже пробегает дрожь.

— Возможно, она сама выбрала тебя, — почти шепотом произносит Талиесин.

Я замедляю шаг и оглядываюсь через плечо.

— Для чего?

Он лишь лениво пожимает плечами.

— Думаю, именно это тебе и предстоит выяснить.

Я преодолеваю последние несколько шагов, чувствуя, как сапоги мягко приминают влажную траву. Огненная птица медленно раскрывает крылья и расправляет их во всю ширь, словно во всей полноте являя свою силу и красоту. Я невольно останавливаюсь, боясь спугнуть это мгновение, а Талиесин остается в нескольких шагах позади, молча наблюдая.

Птица приоткрывает клюв, и над лагерем свободно плывет ее чистая, удивительно мелодичная песня. Голос то взмывает вверх, то плавно опускается, легко струясь в вечернем воздухе, и с каждой новой нотой мне кажется, будто песня уносит меня туда, где не существует ни утраты, ни боли, ни скорби. Незаметно для себя я чувствую, как глаза наполняются слезами. Теперь я понимаю, почему Орден запрещает музыку, искусство и танцы. Они пробуждают в человеке то, что невозможно подчинить чужой воле и что неподвластно никакой силе.

Они способны управлять нашими телами и пытаться подчинить себе разум, но над нашими сердцами у них нет власти.

Когда песня стихает, огненная птица медленно склоняет голову.

Сердце гулко стучит в груди. Я осторожно протягиваю руку, и пальцы сами тянутся к ней, словно растения к солнечному свету. Огненная птица плавно подается вперед и доверчиво касается головой моей ладони. От этого прикосновения меня охватывает теплый, почти благоговейный трепет. Я невольно приподнимаюсь на цыпочки ей навстречу. Под ее когтями тихо осыпается камень, когда она сильнее впивается в стену и опускает голову так низко, что наши лица оказываются почти на одном уровне.

— Тебя будут звать Хеулвен, — едва слышно шепчу я. — Благословенная солнцем.

Я бережно провожу пальцами по ее мягкому, словно пух, оперению на загривке, и в ответ она издает тихий, довольный рокот.

— Какое великолепное создание, — доносится за моей спиной голос Талиесина.

Я оборачиваюсь и в тот же миг понимаю, что его взгляд прикован вовсе не к птице. Он не сводит глаз с меня, и в это короткое, опасно тихое мгновение я совершенно ясно осознаю: он говорит вовсе не о Хеулвен.

Жар мгновенно приливает к щекам и шее, но я уже не могу отвести взгляд. Талиесин подходит ближе, и расстояние между нами почти исчезает. Его грудь едва касается моей спины, и от этой близости все мое тело мгновенно отзывается горячей дрожью. Стоит мне хоть на миг забыться, и этот огонь вспыхнет с такой силой, что поглотит нас обоих без остатка.

«Наша встреча станет гибелью для нас обоих».

Его слова снова звучат у меня в голове так отчетливо, словно он произнес их только что. Я невольно вздрагиваю и, сделав шаг вперед, осторожно отстраняюсь.

— Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Хорошо, — произносит он с мрачной покорностью. — Давай покончим с этим.

Его взгляд не отрывается от меня, пока я забираюсь на невысокую разрушенную стену и поворачиваюсь лицом к морю, где ветер перебирает выбившиеся пряди моих темных волос. Талиесин легко запрыгивает следом и садится рядом. Некоторое время он молчит, позволяя мне собраться с мыслями, но слова все равно не приходят. Как признаться человеку, что когда-то ты собиралась не просто лишить его жизни, а превратить в ревенанта, полностью лишенного собственной воли?

Меня пробирает дрожь. Обеты ничего не значат, но я все равно жалею, что дала тот проклятый обет. Мне вообще не следовало связывать себя подобным обещанием, особенно когда где-то глубоко внутри я с самого начала понимала, насколько это неправильно.

Молчание затягивается так надолго, что солнце успевает скрыться за горизонтом, оставив после себя лишь тонкую розовую полоску света, а небо медленно растворяется в густой вечерней синеве. Глядя на сгущающуюся темноту, я невольно думаю, что сейчас она как нельзя лучше похожа на то, что творится у меня внутри.

Наконец я заставляю себя заговорить.

— Орден послал меня убить тебя.

— Я знаю это, Суинврайг, — тихо отвечает он.

Я набираюсь смелости и поднимаю на него взгляд.

— А все остальное ты тоже знаешь? То, что они собирались заставить меня сделать?

Он долго всматривается в мое лицо, не выдавая ни единой эмоции.

— У меня есть подозрения. И очень надеюсь, что ошибаюсь.

У меня сводит челюсть.

— Не ошибаешься.

— Гребаные звезды, Суинврайг, — хрипло выдыхает он.

Я опускаю глаза.

— Мне жаль. Осиан действительно умер, как я и говорила, но потом я воскресила его, и теперь Орден проводит над ним эксперименты. Они пообещали, что отпустят его, если я приведу им кого-то другого.

Он молчит всего мгновение.

— И ты бы это сделала?

Я непонимающе смотрю на него.

— Что?

— Отдала бы другого человека, если бы этим могла спасти Осиана?

Ответ приходит сразу.

«Да».

Это слово застревает у меня в горле, и я не нахожу в себе сил произнести его вслух.

— Сейчас я бы этого не сделала, — наконец тихо говорю я.

Его взгляд остается таким же холодным.

— Я спросил не об этом.

Сердце колотится так сильно, что становится трудно дышать.

— Тогда я тебя не знала, — почти шепотом отвечаю я.

Он медленно качает головой.

— Это не совсем правда, и ты сама это знаешь. Ты знала меня. Просто не помнила.

Я до боли впиваюсь пальцами в холодный камень парапета.

— Это несправедливо. Я всего лишь пыталась выжить и спасти единственного человека, который когда-либо искренне меня любил.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Значит, я был лишь ценой, которую ты готова была заплатить.

После этих слов между нами вновь воцаряется тишина, напряженная настолько, что становится почти невыносимой. Наконец Талиесин резко спрыгивает со стены и мягко приземляется на траву. Отступив на несколько шагов, он поднимает на меня взгляд, холодный и неподвижный, словно лед.

— Ты ненавидишь меня, да? — голос предательски срывается.

Он едва заметно вздрагивает, словно мои слова причиняют ему боль.

— Нет. Ненависть совсем не то, что я к тебе чувствую. Но мне тяжело осознавать, что, окажись ты тогда перед этим выбором, ты пожертвовала бы мной, чтобы спасти его.

Я молча качаю головой, хотя вина все сильнее тяжелеет в груди.

— И хуже всего то, — продолжает он уже тише, — что ты говоришь, будто теперь все изменилось, но я вижу, что твое сердце