Невзирая на физические проблемы, император выполнял обязанности монарха не покладая рук, продолжая одновременно изучение китайской классики и маньчжурского языка. Жизнь свою он проводил исключительно в Запретном городе, выходя на экскурсии разве что в Морской дворец и для посещения храмов, где молился за обильный урожай, или императорских мавзолеев, чтобы попросить благословения у своих предков. Его отношения с императорским наставником Вэном оставались все такими же близкими, ведь с ним как с отцом он провел все свои годы становления и по-прежнему виделся практически каждый божий день. При нем состоял еще один наставник – мыслящий современными понятиями мужчина по имени Сунь Цзянай. Именно он предложил императору поразмыслить о реформах. Однако молодой человек интереса к ним не проявил. Взаимопонимания с этим наставником у Гуансюя не сложилось. Один только Вэн оказался в состоянии повлиять на политические маневры в период правления императора Гуансюя.
Вэн по-прежнему презирал Запад, хотя ненависть к нему у наставника прошла, и он стал проявлять восприимчивость к некоторым западным порядкам. На основе отчетов путешественников, а также личного опыта, почерпнутого во время поездок через Шанхай, он признал пользу таких промышленных предприятий, как «металлургические комбинаты, судоверфи и оружейные арсеналы». На свою первую фотокарточку он снялся в 1887 году. У него даже нашлись одобрительные слова по поводу того, что он увидел во время посещения католической церкви. В церковном сиротском приюте он обратил внимание на существование отделений для мальчиков и девочек, на то, что здание стоит на «возвышенности, которой не грозит паводок» и внутри «прибрано и поддерживается образцовый порядок». Церковно-приходская школа состояла из четырех классов, где дети читали вслух, и тем самым они доставили гостям удовольствие. Принимающие их люди проявляли «предельную обходительность», а прислуга «отказывалась от подачек». В целом у императорского наставника осталось самое благоприятное впечатление. Но все равно в Шанхае он чувствовал «мощное отвращение» к зданиям в европейском стиле и предпочитал проводить время в одиночестве в помещении, нежели выходить на прогулку. Он продолжал сопротивляться железнодорожному строительству. Когда как раз перед свадьбой императора в Запретном городе случился пожар, он увидел в нем предупреждение Небес против использования электрического света, моторных сампанов и узкоколейной железной дороги во дворцах.
Цыси была в курсе его воззрений и степени его влияния на ее приемного сына. Но изменить такое положение вещей она практически не могла, к тому же у молодого императора выработалась к ней устойчивая неприязнь, а к своему учителю он напротив испытывал предельную эмоциональную привязанность. Перед самой передачей властных полномочий ей пришлось встретиться с ними двоими и добиться от них обещания не менять проложенного ею политического курса. Однако Цыси не удалось остановить их, когда в скором времени они отложили в долгий ящик прокладку железнодорожной магистрали север – юг, предусмотренную ее указом, и выхолостили начатую было валютную реформу. После возвращения домой делегации чиновников, которых она отправила в поездку по миру, ни они, ни привезенные ими знания никого не заинтересовали. Движимая желанием повернуть своего приемного сына лицом к достойной оценке достижений Запада, Цыси «приказала» ему, отметил императорский наставник Вэн, учить английский язык. Как родительница, она имела право высказаться по поводу его обучения, пусть он уже стал взрослым человеком и взял на себя полномочия императора. Император приступил к изучению английского языка, к большому беспокойству императорского наставника. «Зачем все это?» – спросил Вэн. В своем дневнике он сокрушался: «На рабочем столе императора теперь лежат учебники иностранного языка. Как же грустно мне становится от их вида!» Гуансюй в изучение английского втянулся. С одной стороны, на этом настаивала Цыси, а с другой – этот язык вызвал у него живой интерес. Только вот его интерес оказался исключительно научным, и он не перерос в какие-либо усилия по модернизации страны.
Император Гуансюй пальцем о палец не ударил, чтобы продолжить реформы Цыси, и те постепенно заглохли. Он вернулся к древним методам управления империей: примитивному бюрократическому администрированию, сводящемуся к лаконичным резолюциям на рутинных отправлениях: «Донесение принято», «Поступайте как предлагаете», «Отправить в соответствующее ведомство». Его аудиенции были скучными и совсем непродолжительными. Всем было известно о том, что «в его речах звучит сомнение… говорит он медленно и с большим трудом формулирует свои мысли». Его голос на самом деле едва доносился до ушей слушателей, и при разговоре он запинался. Чтобы избавить его от трудов произнесения речей, чиновники советовали друг другу произносить монологи сразу же после первого вопроса императора и тем самым заполнять обязательные десять минут, отводимые для аудиенции. Императора по-прежнему волновала «тяжелая жизнь народа». Однажды, когда под напором паводка прорвало дамбу, воды хлынули на улицы Пекина и уже плескались у стен Запретного города, огорченный император обеспокоенно твердил о страданиях многочисленных подданных, оказавшихся в области подтопления. Но он по старинке только лишь открыл пункты распределения бесплатного риса и молился Небесам. Ему даже в голову не пришло, что решение проблем Поднебесной могло лежать на пути модернизации ее системы хозяйствования. Продолжался ввоз продовольствия, а также внешняя торговля, только вот страна, отмечали европейцы, вползла в «период оцепенения». В это время «предприимчивость проявляли одни только заморские купцы».
Петиций с анализом возникшей деловой апатии в канцелярию императора не поступало. Традиционные надзиратели, столпившиеся у трона, готовы были громко протестовать по поводу отклонения от прецедента, монаршей расточительности или нарушения приличий, а также прочих посягательств на предписания конфуцианства, но не по поводу бездействия. С возвращением элиты в прежнюю рутину бытия ее представители полностью забыли о спорах вокруг политических мер, оживлявших двор Цыси. Великий князь Гун отошел от дел, но, даже если бы он оставался при власти, его нельзя отнести к личностям, способным сформулировать очередные задачи государства или подтолкнуть его к переменам. Великий князь Цюнь мог работать только под чьим-либо руководством, а сам руководить не умел. Вскоре его сразил тяжкий недуг, и он умер в первый день 1891 года. Боцзюэ Ли Хунчжан, которого многие европейцы считали «величайшим приверженцем модернизации Китая и крупнейшим государственным деятелем», без Цыси показал себя беспомощным человеком. Даже сохранив за собой все посты, он оказался повязанным по рукам и ногам: теперь императору диктовал его главный враг и политический противник – императорский наставник Вэн.
