К этому начинающемуся политическому и военному кризису присоединился, быть может, еще более опасный экономический кризис. Он ударил по римским капиталистам в результате союзнической войны и волнений в Азии. Должники не имели возможности уплачивать даже проценты, но кредиторы были беспощадны. Тогда должники обратились к соответствующей судебной инстанции, к городскому претору Аселлиону с просьбой об отсрочке для того, чтобы они могли продать свое имущество (I, 286); одновременно они откопали старые забытые законы о ростовщичестве и потребовали возвращения им в четырехкратном размере взысканных с них вопреки закону процентов. Аселлион пошел на это, признав за буквой закона преимущество перед фактически существующим правом, и дал законный ход этим искам. Тогда озлобленные кредиторы, под предводительством народного трибуна Луция Кассия, собрались на форуме, напали на претора и убили его в тот момент, когда он в жреческом одеянии совершал жертвоприношение перед храмом Согласия. По поводу этого злодеяния не было даже произведено следствия (665) [89 г.]. С другой стороны, среди должников шли толки о том, что страдания народной массы могут облегчить лишь «новые счетные книги», т. е. аннулирование в законодательном порядке всех существующих долговых обязательств. Повторилось в точности то же самое, что уже происходило в Риме во время борьбы сословий: снова капиталисты в союзе с пристрастной аристократией повели войну и процессы против угнетенной массы и умеренной партии, призывавшей к смягчению строгой нормы закона. Рим снова очутился на краю той пропасти, в которую доведенный до отчаяния должник увлекает за собой кредитора. Но с тех пор обстановка изменилась; вместо простых нравов и морали большого крестьянского города, каким был старый Рим, — разноплеменная столица и деморализация, охватившая все слои общества, от принца до нищего. Все недостатки стали глубже, острее, грознее. Союзническая война восстановила друг против друга все находившиеся в брожении политические и социальные элементы и создала почву для новой революции. Взрыв этой революции был вызван случайностью.
В 666 г. [88 г.] народный трибун Публий Сульпиций Руф выступил перед народом со следующими предложениями: лишить сенаторского звания всех сенаторов, задолжавших более 2 000 денариев; разрешить возвращение на родину гражданам, осужденным судами присяжных, которые не были свободны в своих решениях; распределить новых граждан по всем трибам и равным образом предоставить вольноотпущенникам право голоса во всех трибах. Эти предложения в устах такого человека явились отчасти неожиданностью.
Публий Сульпиций Руф (родился в 630 г. [124 г.]) был обязан своим политическим влиянием не столько знатности происхождения, обширным связям и полученному по наследству богатству, сколько своему исключительному ораторскому таланту, в котором никто из его сверстников не мог с ним сравняться. Могучий голос, резкие, иногда театральные жесты, бурный поток его речи увлекали даже тех, кого они не убеждали. По своей партийной принадлежности он с самого начала стоял на стороне сената, и его первым выступлением на политической арене (659) [95 г.] было обвинение Норбана, которого смертельно ненавидела правящая партия. Среди консерваторов он принадлежал к фракции Луция Красса и Ливия Друза. Мы не знаем, что побудило его добиваться в 666 г. [88 г.] должности народного трибуна и выступить с этой целью из патрициата. Консерваторы преследовали его, как и всю умеренную партию, преследовали его как революционера, но, кажется, это не сделало Сульпиция революционером, и он отнюдь не стремился к свержению существующего строя в духе Гая Гракха. Скорее можно предположить, что Сульпиций, как единственный из видных членов партии Красса и Друза, уцелевший среди бури судебных преследований, поднятых Варием, считал своим долгом закончить дело, начатое Друзом, и добиться окончательного устранения существующих еще ограничений в правах новых граждан; для этого ему нужно было стать народным трибуном. Из его деятельности в качестве трибуна известны факты, прямо противоположные демагогическим тенденциям. Так например, своим протестом он помешал одному из своих сотоварищей по трибунату отменить с помощью народного постановления приговоры присяжных, вынесенные на основании закона Вария. А когда бывший эдил Гай Цезарь противозаконно, не быв еще претором, выставил свою кандидатуру в консулы в 667 г. [87 г.], по-видимому, с расчетом добиться потом назначения главнокомандующим в Азию, избранию его всех решительнее и резче противился Сульпиций. Итак, Сульпиций совершенно в духе Друза требовал от себя и от других прежде всего соблюдения конституции. Но как и Друз, он не мог примирить непримиримое, не мог провести строго законным путем задуманные им перемены; они были сами по себе разумны, но согласия на них никогда нельзя было бы добиться добром от огромного большинства старых граждан. Несомненно, здесь сыграл важную роль разрыв с могущественным родом Юлиев, один из членов которого, брат Гая, консуляр Луций Цезарь, пользовался очень большим влиянием в сенате, и с примыкающей к этому роду фракцией аристократии: вспыльчивый Сульпиций, под влиянием личного раздражения, зашел далее своих первоначальных намерений.
Однако по своему характеру законы, внесенные Сульпицием, не противоречат ни его личному облику, ни его прежней партийной позиции. Предложение уравнять в правах новых граждан со старыми в сущности частично повторяло законы Друза в пользу италиков и, так же как и друзовский закон, отвечало требованиям разумной политики. Возвращение изгнанников, осужденных вариевскими присяжными, нарушало, правда, принцип неотменяемости приговора присяжных, в защиту которого еще недавно выступил активно сам Сульпиций. Но эта мера прежде всего приносила пользу сотоварищам Сульпиция по партии, умеренным консерваторам. Можно понять, что человек с таким горячим характером, как Сульпиций Руф, при первом своем выступлении решительно боролся против этой меры, а потом, раздраженный сопротивлением, сам предложил ее. Мера против чрезмерной задолженности сенаторов, несомненно, объясняется тем, что последний финансовый кризис выявил разорение правящих семей при всем их внешнем блеске. Эта мера, конечно, тягостная, тем не менее соответствовала правильно понятым интересам аристократии. В результате закона Сульпиция из сената должны были бы уйти все те лица, которые не были в состоянии быстро ликвидировать свои долги; устранение заведомо продажного сенатского сброда ослабило бы интриги, расцветавшие главным образом на почве чрезмерной задолженности многих сенаторов и вытекавшей отсюда зависимости от богатых коллег. Впрочем, мы не отрицаем, что если бы Руф не был в личной вражде с главарями господствующей сенатской клики, он не предложил бы столь решительной и столь позорной для сената чистки. Наконец, мера в пользу вольноотпущенников была, очевидно, предложена с целью обеспечить Сульпицию господство над уличной толпой; но сама по себе она была достаточно обоснована и совместима с аристократическим строем. С тех пор как вольноотпущенников стали привлекать к военной службе, их требование права голоса было обоснованным, так как право голоса и военная служба всегда были связаны между собой. А главное, при политическом ничтожестве комиций не имело большого политического значения, выведут ли в это болото еще одну клоаку. Неограниченное допущение вольноотпущенников не уменьшило бы, а, напротив, увеличило бы для олигархии возможность управлять через комиции; ведь весьма значительная часть вольноотпущенников находилась в личной и экономической зависимости от правящих семей. При умелом использовании новых избирателей правительство могло бы еще больше, чем прежде, держать выборы в своих руках. Правда, эта мера, как и всякая другая политическая льгота для пролетариата, шла вразрез с тенденциями той части аристократии, которая желала реформ. Но вряд ли она имела и для Руфа иное значение, кроме того, которое Друз придавал своему хлебному закону: она была для него средством привлечь на свою сторону пролетариат, чтобы с его помощью сломить сопротивление задуманным действительно общеполезным реформам. Нетрудно было предвидеть, что это сопротивление будет очень упорно, что недалекая аристократия и недалекая буржуазия будут и теперь, после подавления восстания, проявлять ту же тупоумную зависть, что и до восстания, что большинство всех партий будет втайне или открыто считать все сделанные в минуту опасности половинчатые уступки неразумной слабостью и будет страстно противиться всякому расширению этих уступок. Пример Друза показал, к чему приводят попытки провести консервативные реформы, полагаясь исключительно на сенатское большинство. Вполне понятно, что друг и единомышленник Друза пытался осуществить аналогичные планы путем оппозиции этому большинству и в демагогической форме. Поэтому Руф не стремился привлечь на свою сторону сенат с помощью приманки судов присяжных. Он нашел более надежную опору в вольноотпущенниках и в первую очередь в вооруженной свите, которая сопровождала его на улицах и на форуме. По рассказам его врагов, в эту свиту входили 3 000 специально нанятых людей и «антисенат» в составе 600 молодых людей из высших классов общества.
