— Нет, не согласился бы, — тихо проговорил Алёша!
— И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять своё счастье на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?
— Нет не могу допустить. Брат, — проговорил вдруг с засверкавшими глазами Алёша, — ты сказал сейчас: есть ли во всём мире Существо, Которое могло бы и имело право простить? Но Существо это есть, и Оно может всё простить, всех и вся и всё, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за всё. Ты забыл о Нём, а на Нём-то и зиждится здание, и это ему воскликнут: «Прав Ты, Господи, ибо открылись пути Твои».
— А, это «Единственный безгрешный» и Его кровь! Нет, не забыл о Нём и удивлялся, напротив, всё время, как ты Его долго не выводишь, ибо обыкновенно в спорах все ваши Его выставляют прежде всего. Знаешь, Алёша, ты не смейся, я когда-то сочинил поэму, с год назад. Если можешь потерять со мной ещё минут десять, то я б её тебе рассказал?» (Ф.М.Достоевский, “Братья Карамазовы”, часть вторая, книга пятая. Pro и contra. IV. Бунт).
После этого возникает «Легенда о великом инквизиторе», которую тоже неоднократно смаковали многие и многие российские “интеллигенты”, и в частности: К.Н.Леонтьев, В.С.Соловьёв, В.В.Розанов, С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев, С.Л.Франк (см. сборник “О великом инквизиторе Достоевский и последующие”, Москва, «Молодая гвардия», 1991 г., тираж 30 000).
Но если серьёзно относиться к сказанному во второй главе Премудрости Соломона и сообщаемому в Коране (сура 4:156, 157), то придётся сделать вывод, что Ф.М.Достоевский был раздавлен страхом и потому подменил вопрос о спасении человечества распятием Христа вопросом о неотмщённой слезинке невинного [307] ребёнка. Если же ставить этот в вопрос, продолжая диалог двух братьев, то вместо легенды о великом инквизиторе и явлении ему Христа, придётся обсуждать вопрос другой: как и чем искупить кровь безгрешного Христа? — поскольку в противном случае возникает двойственность нравственных стандартов:
· неотмщённую слезинку ребёнка в основу будущей гармонии в вечной жизни принять не можем,
· а безгрешную кровь Христа — запросто.
В мировоззрении, признающем догмат о троице, единственный возможный ответ на вопрос об искуплении крови Христа, если следовать логике Алёши Карамазова, послушника некоего монастыря, которого уму разуму учат “старцы” будет такой: «Бог Отец» должен тоже как-то пострадать, чтобы своими страданиями искупить безгрешную кровь «Бога Сына», а потом простить если и не всех без исключения, то по крайней мере тех, кто примет эти две жертвы.
Что Христос тоже «Бог», «ипостась Всевышнего», и потому самопожертвования Его в искуплении кровью достаточно, это не ответ: во-первых, потому что всё равно не снимается двойственность нравственных мерил (неприемлемость слезинки ребёнка — согласие с неизбежностью страданий, доходящее до вожделения крови Христовой, полагаемой в основу якобы спасительной веры); а во-вторых, «Бог Отец» и «Бог Сын» — разные личности, что приводит к вопросу, а для чего «Бог Отец» заложил в Предопределение бытия страдания «Бога Сына», если Он всемогущ и мог бы, не потеряв совершенства Предопределения, избавить и «Бога Сына» от страданий?
Но Ф.М.Достоевский струсил поставить вопрос так, и по холопству своему перед книгой-идолом Библией и заправилами библейского проекта, которых он отождествил с Богом, подменил вопрос об искуплении страданий и крови Христовой вопросом о слезинке ребёнка. Ответ же на этот вопрос, в котором открываются единые нравственные мерила для Бога и для человека, один:
Пророчество Соломона во второй главе книги его Премудрости истинно: злочестивые не познали таин Божиих ибо злоба их ослепила их. Кораническое откровение (сура 4:156, 157) изъясняет суть этих таин: Бог — всемогущий, мудрый, милостивый, милосердный, любящий, и потому вознесение Христа упредило посягательство на его распятие, а люди были оставлены учиться милости, преодолевать культ жертвоприношений и возложения своих грехов на страдания жертвующих собой праведников и других людей. Люди — все — должны подняться до святости, какую им явил Христос в простоте жизни своей на Земле.
Соответственно М.А.Булгаков сделал то, от чего уклонился Ф.М.Достоевский.
Может возникнуть вопрос, а почему вознесение Христа, упредившее распятие, свершилось незримо ото всех? Какая разница? — Разница есть: если бы Иисус-Иешуа исчез бы на глазах людей, не верующих Богу, то они посчитали бы его могучим колдуном, а спустя какое-то исторически непродолжительное время память о нём забылась бы. А так при незримом исчезновении, люди остались наедине со своим неверием Богу, нравственно приемлемой им ложью их же злобного воображения и наваждениями. Благодаря этому человечество, спутанное этой верой в возводимую на Бога напраслину своих злобных вымыслов и наваждений, прожило целую эпоху, и на основе полученного исторического опыта теперь имеет возможность задуматься и о том, что в действительности произошло в Иерусалиме в начале эры, и о сути своей веры.
Всё бы было иначе, если бы апостолы молились совместно с Христом в Гефсиманском саду, и после этого засвидетельствовали бы об исчезновении Иисуса. В этом случае общество вынуждено было бы решать, кто психически нормален:
· либо апостолы, вошедшие в совместной с Христом молитве в веру Богу непосредственно по совести, которые свидетельствуют о том, что все окружающие бредят наяву видeнием казни;
· либо свидетельствующие о казни нормальны вопреки своему неверию Богу, а у апостолов, молившихся совместно с Христом не всё в порядке с психикой.
Ясно, что всякий искренне верующий непосредственно Богу, для кого молитва не обязательный ритуал, а осмысленная беседа человека со Вседержителем, принял бы в таком случае свидетельство апостолов. Вся последующая история свершилась бы иначе, если бы хотя бы один из призванных к молитве в Гефсиманском саду апостолов молился искренне, как о том просил Иисус.
Но и в свершившейся истории, спустя две тысячи лет после описываемых в каноне Нового Завета событий, все знакомые с обеими точками зрения поставлены перед выбором: упредило ли вознесение посягательство на распятие Христа либо оно произошло после казни и воскресения?
К необходимости сделать этот выбор в наши дни люди приходят разными путями: кто просто по совести на основе внеконфессиональной веры Богу, отмахиваясь от назойливой библейской пропаганды; кто при помощи памятников культуры, сопоставив друг с другом тексты Библии и Корана. В России же один из путей, ведущих к необходимости сделать этот выбор, — роман М.А.Булгакова “Мастер и Маргарита”.
При чтении этого романа каждый человек, вне зависимости от его идеологических пристрастий, воспроизводит на своих бессознательных уровнях психики во внелексических образах (а они и составляют существо умолчаний) фрагменты пророчества Соломона и Исаии, после чего алгоритмика обработки информации на бессознательных уровнях психики, в которой выражается объективная нравственность читателя, предлагает его сознанию выбор: «Что есть истина: течение событий в начале эры в Иерусалиме в русле пророчества Соломона? либо в русле пророчества Исаии?»
Для идеалистических атеистов выбор не представляется сложным: слепо, тупо и бездумно веруя в священность якобы боговдохновенного библейского писания, в распятие Иисуса Христа с последующим через три дня воскресением и вознесением на пятидесятый день, они, как правило, отбрасывают роман, объявляя М.А.Булгакова мистиком и сатанистом. Но на самом деле таким образом они выражают свою приверженность «пророчеству» Исаии и не Богу.
Труднее материалистическим атеистам. Согласившись по нравственным соображениям с пророчеством Соломона, тем не менее их сознание встаёт в тупик, столкнувшись с необходимостью объяснить в понятийной системе современной материалистической физики существо «таин Божиих» и “технологии” развоплощения и мгновенного перемещения в «пространственно-временном континууме». При этом им желательно, чтобы кто-то это продемонстрировал им в натуре, а ещё лучше и взял бы с собой за руку в полёт, примерно так как это делает иногда Дэвид Копперфильд, демонстрируя публике зрелище фокуса “левитации”.
И тут возможны варианты.
Материалисты-нигилисты, скорее всего, посчитают, что «таины Божии» для них непостижимы, а потому нечего ломать над ними голову. При этом некоторые из них сразу же придут к отрицанию того выбора, который сами только что сделали, полагая, что познавший тайны Божии становится равен Богу. Но так проявляется их атеизм вследствие неразличения Бога, который есть надмирная реальность, и образа Божия, который складывается в душе человека соответственно его нравственным мерилам. И это сразу роднит их с идеалистическими атеистами. Соломоново же напоминание: «Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего», — будет отрицаться ими в силу их приверженности голому материализму.
