Лисицей, если такая женщина действительно существовала и не выдумали ее, как и многую другую клевету, обманывая вас, чтобы вы уничтожили меня и тем самым освободили Теклу от страха, что я отберу у нее долю имущества. И вы больше ничего не узнаете от меня о демонах, смерти, скрытой в скорлупе ореха, или, наконец, об убийстве этого бедолаги Рикельмо, которого вы тоже так удачно назвали моим братом, потому что в этой истории мы все породнились и оказались связаны невидимой нитью, которую не распутать ни вам, ни даже нам самим. Однако подумайте, мой добрый синьор, воспользуйтесь на мгновение разумом, не без причины дарованным нам Творцом, чтобы решить, могла ли я причинить смерть своему брату, которого так настойчиво искала на самых дальних дорогах. Разве я обрекла бы его на мучения, сжигая на решетке, как мертвого зверя?
Поэтому я повторяю, что я не убивала своего брата из гнусной мести, убедившись, что он, воспитанный в отдалении от меня, был пострижен в монахи и начал служить тем, к кому я испытывала глубочайшую ненависть. Врет и горбун Амаури, утверждая, будто бы я встречалась с монахом Рикельмо и разговаривала с ним тайно, чтобы склонить его к ереси, дабы он не мешал моим дальнейшим планам. Также неправда, что инквизитор воспротивился моим уговорам, потому что вошел в другую семью, больше и достойнее нашей, ибо воспитывался он в монастыре по милости старого пристава и потому не захотел поддержать меня в моих страшных замыслах и не обещал их сокрыть от собратьев. Но поскольку он знал обо мне больше других, я убила его без лишних хлопот и промедления, призвав на помощь своих демонов. Но вопреки тому, в чем клянутся все жители деревни, не помогали мне в этом вермилиане. Нет, ни один из них не забрел в ночь смерти Рикельмо на склон Сеполькро, как и не было их там в ночь смерти дракона, потому что все ночи они проводят в своих кроватях, под тяжелыми перинами из гусиного пера, оставляя тяготы дня на грудях своих жен и взбираясь на жирные груды их тел. Богобоязненные жители деревни Киноварь вообще не знали, к чему это приведет, и приезд инквизитора Рикельмо восприняли с радостью, готовые подчиниться его указаниям и увещеваниям в трудах погружения в истинную веру.
Признаюсь, мой добрый господин, что да, для вас была придумана довольно стройная история. Каждый род внес в нее свою долю, причем не обязательно из ненависти ко мне или желания помочь Мафальде, являющейся головой, вернее языком, всего этого заговора, а потому что все подворья, несмотря на вражду и споры, перегороженные подходы к водопою и выпущенных из загонов овец, опутаны невидимой для вас паутиной родства, обетов, давних долгов и обид. Никто уже не помнит их причин, но они остаются живыми и острыми. Мы все вылупляемся на свет в липких сетях этих паутин, и не ждите от нас ничего иного.
Я ответствую, что от меня тоже не стоит ожидать многого. Ибо прошло много месяцев с тех пор, как вы оторвали меня от света и заперли в темнице, чтобы я по вашему приказу говорила с мертвыми. Вы зарыли меня в землю, среди червей, пауков, нетопырей, жаб, крыс и прочих тварей тьмы, которых вы, монахи, причислили к слугам ведьм.
Однако мне не нужен ни брат-нетопырь, ни сестра-жаба – хранительница грязных тайн, чтобы догадаться о вашей нынешней печали. Мы уже достаточно долго общаемся друг с другом, чтобы я могла узнать по лицу день, когда прибывает гонец от викария, и угадать, какие наставления и приказы он принес на сей раз.
Записано мной, доктором Аббандонато ди Сан-Челесте, епископом сего трибунала.
XXVIII
В деревне Чинабро в приходе Сангреале, в тайной камере, в понедельник двадцать третьего дня ноября месяца, в праздник Святой Бенинки, в восемь часов.
Я ответствую, мой добрый синьор, что легко могу угадать, что привело вас в сей необычный час, и когда я смотрю на вас, вижу все так ясно, словно я сама стояла вчера во дворе замка среди солдат наместника Липпи ди Спина. Вот они нехотя выслушали приказ, отложили в сторону кости, поднялись от костра и отправились отпирать ворота гонцу, и едва тот въехал во двор, захлопнули створки за конским крупом, так как, несмотря на присутствие инквизиторов, наместник Липпи ди Спина очень боится всяких ведьм, колдуний и оборотней, а страх хозяина легко передается его слугам. Гонец, не промолвив ни слова, бросил поводья немому конюху, которого, как и многих других слуг сего трибунала, вы привезли с собой издалека, потому что вы очень любите окружать себя тихими, молчаливыми прислужниками. Вы знаете, что они никому не продадут ваши секреты и не доверят их предательским пергаментам, но больше всего вам нравится, что они проскальзывают мимо вас, как тени, потому что тогда и вы сами становитесь невидимыми для других.
Так или иначе, конь во дворе раздувал ребра и дрожал всем телом, и поверьте, он сдохнет до рассвета, и это будет лишь первая из многих смертей, что прислали вам сегодня в кожаной сумке, привязанной к седлу гонца. Незадачливый гонец не догадывался, что он с собой несет, когда пробегал, звеня шпорами по каменному полу, чтобы как можно скорее выполнить поручение. Думаю, что его научили этому усердию в том же монастыре, где и вы, синьор, выросли для совершенно иных задач: в конце концов, не одного младенца подкинули под просторные своды аббатства, где детский плач глохнет прежде, чем достигает ушей мучеников, кровоточащих вермилионом на фресках под потолком. И я знаю, что, выйдя оттуда, вы хорошо научились вовремя подавлять в себе любую жалобу, а потому зачем вам кричать?
Посему посланник ничего не заподозрил, когда с легким сердцем уснул в каморке старой Северной башни, а вы тем временем ходили по комнате, невольно повторяя шаги старого пристава, который тоже в бессонные ночи так пытался сбежать от давних забот. Но они, синьор, бегают быстрее. Вас, должно быть, они тоже настигли, раз вы явились ко мне в те часы, когда, как вам известно, демоны особенно сильны, без мастера Манко и помощников, что блаженно ворочаются во сне, не подозревая, что еще до их пробуждения их всех перечтут и продадут на бойню, как стадо опаршивевших баранов, которыми они, по сути, и являются. Но это не относится к нам, поскольку мы, синьор, животные совершенно иного рода,
