Бумажка оказалась запиской о упокоении.
Потом Кассиров в частных беседах излагал содержание этого разговора как анекдот, но административных мер к набожной учительнице никто не применил.
Коренные жители Перемышля казались мне одной семьей. Но ведь в каждой, самой дружной, семье бывают и нелады. И в каждой семье не без урода. И в каждом чине – по сукином сыне.
Был у нас купец Гранин. Кто имел удовольствие быть с ним знакомым, тот мог удостовериться, что Гарпагон и Плюшкин не суть плоды писательской фантазии. Гранин откровенно признавался, что не спит ночь напролет, если днем хоть на копейку кого-нибудь не обсчитал.
Но был у нас и купец Николай Иванович Золотов, староста нашей приходской церкви.
Федор Дмитриевич Малов рассказывал связанный с Золотовым случай из своей жизни: у Федора Дмитриевича, тогда еще Феди Малова, как раз перед самым Рождеством умер отец. Осталась мать с тремя детьми. Обязанности кормильца взял на себя безусый паренек – двум сестренкам было от горшка два вершка. И вот пошел Федор Дмитриевич к Золотову чаю-сахару и белой мучицы купить к празднику. Пришел в лавку и остановился в раздумье: денег в обрез; купишь муки – на чай-сахар не хватит. Вдруг слышит голос Николая Ивановича:
– Паренек! Поди-ка сюда.
Федор Дмитриевич подошел.
– Я слыхал, у тебя отец помер. Вот что, милый: сейчас приказчик тебе отпустит крупчатки, чаю, сахару и конфет – сестренок-то надо побаловать. А денег я с тебя сейчас не возьму. Когда станешь на ноги, женишься, сестер замуж повыдашь, вот тогда и сочтемся.
– И что ж бы вы думали, – заканчивал свой рассказ Федор Дмитриевич, – я как мало-маленько поправился, понес долг Николаю Ивановичу – не взял. «Если, говорит, хочешь мне удовольствие исделать, поставь за меня свечку Николаю Угоднику – вот мы с тобой и в расчете».
Все колоритное и забавное Перемышль бережно хранил в изустных своих преданиях.
Помнил он, как приезжал из Калуги с ревизией губернатор князь Горчаков, как чиновники, зная его пристрастие, выставили ему ведро водки и как губернатор, распив его с ревизуемыми, спросил:
– Полагаю, господа, это мы «начерно»?
И с этими словами отправился производить ревизию.
Более узкий круг помнил, как новый исправник в кругу родных и знакомых произнес на священнослужительский распев:
– Яко свят еси Боже наш, я исправник ваш, и ныне и присно, недавно к вам прислан, и во веки веков у-учить вас, дураков!
Помнил Перемышль, как собралось общество у члена окружного суда Василия Философовича Субботина, выслужившего себе дворянство, весьма этим кичившегося и спесивившегося. Жену свою он так и не «отшлифовал». Когда однажды гости за поздним временем собрались от них уходить, приволжская мещанка во дворянстве остановила их, затараторив на «о»:
– Погодите, погодите, еще не все пожрали! Мороженое, пироженое…
Помнил Перемышль из своего дореволюционного прошлого и сцену в клубе. Играли в карты. Одна дама сделала неловкий ход и нечаянно подкузьмила партнершу. Партнерша вскипела.
– Вы, Александра Ивановна, просто задница! – крикнула она на весь клуб.
– А вы, Марья Ивановна, в таком случае передница! – отбрила ее незадачливая картежница.
Коллекционировал Перемышль выражения Николая Васильевича Пономарева, человека весьма короткого ума.
Он произнес надгробное слово на похоронах своего родного дяди и начал его так:
– Мой дядюшка отличался титулярностью, солидарностью и популярностью…
А закончил:
– И да будет земля ему пухом!
Николай Васильевич как-то вез Георгия Авксентьевича Траубенберга в Калугу и по пути делал метеорологические наблюдения.
– Облака нагоняют тучи, да-с! – поглядев на небо, задумчиво проговорил он.
Когда его супруге приспичило рожать в ночную осеннюю непогодь, он пришел за моей теткой. Евдокия Михайловна заметила, что ему не грех было бы не прийти, а приехать за ней, благо у него своя лошадь, – на дворе проливной дождь, темь, слякоть.
– Они горячи-с!
Почтительный словоерс и вежливая форма (третье лицо множественного числа) относились к его кобыле.
С тех пор наша семья переименовала его в «Онигорячиса».
Сельская учительница, перемышлянка Анна Николаевна Гудкова по прозвищу Лошадиная Голова, ибо в строении и постанове ее головы было и впрямь нечто от сивки-бурки, заслужила себе и другое прозвище.
В библиотеке она попросила, чтобы ей дали почитать писателя Егоже́. Библиотекарша ответила, что она фамилию такого автора отродясь не слыхала.
– Он, что же, французский писатель?
– Не знаю. Я прочла у вас в каталоге: «Гоголь. – Вечера на хуторе близ Диканьки». А потом: «Егоже́ – Миргород, Егоже́ – Коляска». Вот мне бы хотелось что-нибудь Егоже́ почитать. Я его никогда не читала.
Так Лошадиная Голова стала еще и Егоже́.
Мамаша, сидя у моих родных, делает замечание малолетней дочке:
– Рая! Сядь вежливо!
Другая:
– Зина! Ты неправильно сидишь.
Мать о своем сыне:
– Он у меня мальчик хороший, замысловатый.
Наблюдения над речевыми особенностями сограждан вел я, вели мои товарищи.
Ехали мы с матерью из Калуги. Возница всю дорогу повествовал о своих семейных неурядицах, о том, как некрасиво ведет себя его свояченица. Он долго терпел ее выходки и наконец вступился за жену:
– Вы, Марья Николаевна, будучи в издевательных чувствах в отношении Настасьи Николаевны, оказались настоящей свиньей.
Юра Богданов подслушал, как одна перемышлянка в пору особенного увлечения перемышльской молодежи разными видами спорта, говорила другой со смешанным чувством гордости и неудовольствия:
– Вы не поверите, Зоя Петровна: мой Борис каждое утро гирями испражняется.
Репортерам, дающим в газеты заметки о происшествиях, нечего было бы делать в Перемышле.
На моей памяти было всего два пожара: горели сараи. Ни одного грабежа, даже в годы военного коммунизма, когда «шалили» в овраге, на так называемой Вырке, по дороге из Калуги в Перемышль, в городе при мне не случилось. Только мальчишки покушались на яблоки и груши в чужих садах, а кавалеры – на цветы, чтобы преподнести их барышням.
Неверных жен мужья иногда «учили», но не всенародно и больше для прилику и для острастки.
Молодежь озорничала раз в году – в ночь под Петров день, но озорство это было узаконено хотя и неписаным, однако древним законом. В эту ночь молодежь «караулила солнышко», которое будто бы, выглянув, как-то особенно нынче «играет».
А наутро портной с удивлением обнаруживал на своем доме вывеску сапожника, сапожник – портного, от вывески «Парикмахер» оставался только последний слог, одному из обывателей снаружи приперли ворота, калитку и дверь, и ему пришлось свое первое утреннее общение с внешним миром совершать посредством перелеэания через забор, что́ было для него крайне затруднительно как по причине почтенного возраста, так и по причине солидной комплекции. Раз, в самую глухую ночь, молодые люди дружными усилиями скатили с горы здоровенный камень, и камень грохнулся о стену прилепившейся к горе ветхой лачуги, каковой удар потряс ее до самого основания. Насмерть перепуганные владельцы, вообразив, что в Перемышле началось землетрясение, выскочили в исподнем на улицу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
