– Дай мне рублей на такси! – перебил его Боренбойм.
– Борь. Хочешь, я Мишкарику позвоню, в ФСБ? Они тебе точно чего-то скажут…
– Дай мне рублей на такси!
Савва вздохнул. Скрылся в темных комнатах.
Боренбойм надел пиджак, ударил ребром ладони по стене. Сжал кулаки. Со свистом выдохнул.
Вернулся Савва с пачкой сотенных купюр.
– Надень мое пальто. Тебе же холодно так будет.
Боренбойм вытянул из пачки две сотни. Вынул из кармана две смятые в комок стодолларовые купюры, с силой вложил в Саввину ладонь:
– Thanks a lot, honey child.
Открыл дверь. Вышел.
Крысиное сердце
4.00.
Тверская улица, д. 6
Боренбойм отпер дверь своей квартиры. Вошел. Включил свет.
Зазвучала музыка. И привычно запел Леонард Коэн.
Боренбойм стоял возле приоткрытой двери.
Смотрел в квартиру. Все было по-прежнему.
Он закрыл дверь. Прошел по комнатам. Заглянул в ванную. На кухню.
Никого.
В японской гостиной на низком столе лежали: портфель, мобильный, зажигалка.
Он посмотрел на стену. Все три свитка висели на прежних местах. Он подошел. Сдвинул левый свиток. Дыра от вбитого костыля была тщательно заделана. Влажная водоэмульсионная краска еще не высохла. Вторая дыра под другим свитком была заделана так же.
– Ну, бля… – покачал головой Боренбойм. – Безотходное производство. Фирма веников не вяжет.
Усмехнулся.
Открыл портфель. Полистал бумаги: все на месте. Достал трубку. Набил табаком. Закурил. Подошел к полукруглому аквариуму. Свистнул. Рыбки оживились. Всплыли к поверхности.
Он вынул из ниши в стене китайскую чашку с крышкой. Открыл. В чашке был корм для рыбок. Он стал сыпать корм в аквариум:
– Голодающие мои…
Рыбки жадно хватали корм.
Боренбойм закрыл чашку. Поставил в нишу.
Выключил музыку. Вынул из японского шкафчика бутылку виски «Famous Grouse». Налил полстакана. Отпил. Сел. Взял мобильный. Положил на стол. Встал. Пошел на кухню. Открыл холодильник.
Он был пуст. Только на второй полке стояли четыре одинаковые чаши с салатами. Закрытые прозрачной пленкой.
Он взял чашу со свекольным салатом. Поставил на стол. Достал ложку. Сел. Стал жадно есть салат.
Съел весь.
Поставил пустую чашу в мойку. Вытер губы салфеткой.
Вернулся в японскую комнату. Взял телефонную трубку. Набрал номер. Махнул рукой:
– Shutta fuck up!
Кинул трубку на стол. Налил еще виски. Выпил. Выбил погасшую трубку. Стал набивать табаком. Бросил. Встал. Подошел к аквариуму.
Смотрел на рыб.
– Darling, stop confusing me with your wishful thinking… – пропел он.
Вздохнул. Печально скривил тонкие губы. Щелкнул по толстому стеклу.
Рыбки метнулись к нему.
Он прошел в ванную. Пустил воду. Поставил стакан с виски на край ванны. Разделся. Посмотрел на себя в зеркало. Потрогал синяк на груди.
– Говори, сердце… говори, митральный клапан… Козлы!
Устало рассмеялся.
Залез в ванну.
Допил виски.
Закрыл воду.
Откинул голову на холодную впадину подголовника.
Облегченно вздохнул.
Заснул.
Ему приснился сон: он подросток, на даче отчима в Сосенках, стоит у калитки и смотрит на улицу. По улице к нему приближаются Витька, Карась и Гера. Они должны вместе пойти на Саларевскую свалку. Ребята подходят. У них в руках палки для ворошения помойки. Он берет свою палку, стоящую у забора, выходит на улицу. Они быстро и весело идут по улице. Раннее утро, середина лета, сухая нежаркая погода. Ему очень приятно и легко идти. Они доходят до свалки. Она огромная, до самого горизонта.
– Будем ворошить с юга на север, – говорит Карась. – Там турбины лежат.
Они ворошат помойку. Боренбойм проваливается по пояс. Потом еще ниже. Там подземелье. Нестерпимая вонь. Тяжкий и липкий мусор колышется, как болото. Боренбойм кричит от страха.
– Не бзди! – хохоча, ловит его за ноги Гера.
– Это положительные катакомбы, – объясняет Витька – Тут живут родители ускорителей.
По катакомбам ходят люди, двигаются причудливые машины.
«Надо найти компьютерное тесто, тогда я дома сделаю сапоги перемещения для супермощных тепловозов», – думает Боренбойм, вороша мусор.
В мусоре мелькают всевозможные предметы. Вдруг Карась с Герой проламывают палками стену. Из проема несется угрюмый гул. «Это турбины», – понимает Боренбойм. Он заглядывает в проем и видит громадную пещеру, посередине которой высятся голубоватые турбины. Они угрюмо ревут, дым стелется от них. Он ест глаза.
– Валим отсюда, пока не сплющили! – советует Витька.
Они бегут по извилистому ходу, увязая в липком, хлюпающем мусоре. Боренбойм натыкается на кусок компьютерного теста. Серебристо-сиреневое, оно пахнет бензином и сиренью. Он вытягивает тесто из груды мусора.
– Ты его слепи по форме, а то распаяется! – говорит Карась.
Вдруг из компьютерного теста выпрыгивает крыса.
– Сука, она программу сожрала! – орет Витька.
Витька, Гера и Карась начинают бить крысу палками.
Серое тело ее сотрясается от ударов, она жалобно пищит. Боренбойм смотрит на крысу. Он чувствует ее трепещущее сердце. Это нежнейший комочек, от которого по всему миру идут волны тончайших вибраций, прекрасные волны любви. И что самое замечательное – они никак не связаны с агонией и ужасом погибающей крысы, они – сами по себе. Они пронизывают тело Боренбойма. Его сердце сжимается от сильнейшего приступа умиления, радости и счастья. Он расталкивает ребят, поднимает окровавленную крысу. Он рыдает, склоняется над ней. Влажные крысиные глазки закрываются. Сердце ее трепещет, посылая последние прощальные волны любви. Боренбойм ловит их своим сердцем. Ему понятен язык сердец. Он непереводим. Он прекрасен. Боренбойм рыдает от счастья и жалости. Крысиное сердце содрогается в последний раз. И останавливается: НАВСЕГДА! Ужас потери этого маленького сердца охватывает Боренбойма. Он прижимает окровавленное тельце к груди. Он рыдает в голос, как в детстве. Рыдает долго и беспомощно.Боренбойм проснулся.
Голое тело его вздрагивало в воде. Слезы обильно текли по щекам. Он с трудом поднял голову. Сморщился: грудь и шея болели еще сильнее. Сел в остывшей воде. Вытер слезы. Вздохнул. Глянул на часы: он спал 1 час 21 минуту.
– О-ля-ля… – Он тяжело вылез из ванны. Снял со змееобразной сушилки полотенце. Вытерся. Повесил полотенце на место. Повернулся к зеркалу. Приблизился. Заглянул в свои голубые глаза. Черные зрачки напомнили ему влажные крысиные глазки.
– Компьютерное тесто ела… – пробормотал он. Всхлипнул: – Ела… ела и ела… сволочи…
Лицо его исказилось судорогой. И слезы хлынули из глаз.
Вдребезги
00.44.
Клуб «Точка»
Заканчивался концерт группы «Ленинград». Вокалист Шнур пропел:
В черном-черном городе черными ночами
Неотложки черные с черными врачами
Едут и смеются, песенки поют.
Люди в черном городе, словно мухи, мрут!
А мне все по хуй…
Шнур направил микрофон в зал. Там стояли и танцевали сотни три молодых людей. Зал закричал:
– …Я сделан из мяса!!!
Все запрыгали и запели.
Лапин прыгал и пел со всеми. Рядом прыгала и пела Илона: 17 лет, высокая, худая, с живым смешливым лицом, кожаные брюки, ботинки на платформе, белая кофта.
– Прощай, «Точка»! – выкрикнул Шнур. Зал засвистел.
– Чума, правда? – Илона толкнула Лапина кулаком в бок.
– Пошли бухалова возьмем, пока все не набежали! – закричал он ей в ухо.
– Давай.
Они подошли к стойке.
– Бутылку шампанского, – протянул Лапин деньги.
Бармен открыл бутылку, протянул вместе с фужерами.
– Двинем туда, в угол! – потянула Илона Лапина.
В углу край грубого деревянного стола был свободен. Они сели за стол. Лапин стал разливать шампанское в фужеры. Рядом сидели двое парней и девушка.
– Ну что, мастер? – Илона подняла бокал. – За что?
– Давай… за встречу. – Лапин чокнулся.
– Может, за Шнура?
– Давай за Шнура. – Выпили.
– А ты их в первый раз слушал? – Илона закурила.
– Живьем – да.
– В записи – не то. Нет кайфа такого. Bay! – Она взвыла. – Чума, ну чума! Фу… Сейчас бы косяка забить.
– Хочется? – опустошил свой бокал Лапин.
– Ага. Я всегда, когда прикалываюсь, травы хочу.
– А тут… нельзя достать? – оглянулся Лапин.
– Я тут всего второй раз. Никого не знаю.
– А я первый.
– Правда? Ты по-деловому на «Ленинград», да?
– Ага. Узнал случайно, что они тут зажигают. И приехал.
Лапин закурил.
– Ничего место, а? – осматривалась Илона. Быстро хмелела.
– Большой зал, – потер грудь Лапин.
– По-крутому, а? Блин, как покурить хочу! Слушай, ты при бабках?
– Вроде.
– Давай в одно место поедем. Там всегда есть. Много чего. Только это не близко.
– Где?
– В Сокольниках.
– А чего там?
– Там просто хата съемная. И друзья живут.
