Читаем без скачивания Фламандская доска - Артуро Перес-Реверте

— И я подумал, что мы с вами могли бы отметить это событие. — Он взглянул на «ролекс» на левом запястье. — Уже почти семь, так что я приглашаю вас поужинать. Нам нужно обсудить кое-что относительно вашего предстоящего сотрудничества с «Клэймором»… У нас есть деревянная раскрашенная статуя святого Михаила, индо-португальская школа, семнадцатый век. Мне хотелось бы, чтобы вы взглянули на нее.

— Большое спасибо, но я сейчас не в том настроении. Знаете, гибель моей подруги, исчезновение картины. Вряд ли сегодня я смогу быть приятной собеседницей.

— Как вам будет угодно. — Монтегрифо привял ее отказ покорно и с изяществом, не погасив улыбки. — Если хотите, я позвоню вам в начале следующей недели… Как насчет понедельника?

— Хорошо. — Хулия протянула ему руку, и аукционист нежно пожал ее. — Спасибо, что навестили меня.

— Видеть вас — для меня всегда огромное удовольствие, Хулия. А если вам что-нибудь понадобится, — он заглянул ей в глаза взглядом, исполненным многозначительности, понять который девушке так и не удалось, — я имею в виду — все, что угодно, что бы это ни было, звоните мне. Без всяких колебаний.

Он вышел, послав ей с порога последнюю ослепительную улыбку, и Хулия осталась одна. Она поработала над триптихом Буонинсеньи еще с полчаса, потом начала собираться. Муньос и Сесар настаивали, чтобы она несколько дней пожила не у себя. Антиквар — в который уж раз — предложил ей в качестве временного убежища свой дом, но Хулия не поддавалась на уговоры и ограничилась тем, что сменила замки. «Упрямства у тебя на двоих», — сердито сказал ей по телефону Сесар, звонивший буквально каждые полчаса, чтобы узнать, все ли у нее в порядке. Что же до Муньоса, то Хулии было известно (случайно проболтался Сесар), что он вдвоем с антикваром в ночь после убийства до самого утра пробродил дозором возле ее дома, леденея от холода, проникавшего даже под пальто и теплые шарфы, и спасаясь только горячим кофе из термоса и коньяком из плоской фляги, которые Сесар предусмотрительно захватил с собой. Эти долгие часы ночного бдения скрепили ту странную дружбу, что зародилась между этими столь разными людьми в результате происшедших драматических событий и взросла на почве общей заботы о безопасности Хулии. Узнав об этой ночной прогулке, девушка строго-настрого запретила своим друзьям делать подобные вещи, пообещав взамен никому не открывать дверь и, ложась спать, класть под подушку «дерринджер».

Теперь, собирая свою сумку, она увидела пистолет и кончиками пальцев потрогала его холодный хромированный бок. Прошло четыре дня после гибели Менчу, за это время не было ни новых карточек, ни телефонных звонков. Может быть, сказала она себе без особой убежденности, весь этот кошмар уже кончился. Она накрыла триптих Буонинсеньи куском холста, повесила халат в шкаф и надела плащ. Циферблат часов на внутренней стороне ее левого запястья показывал без четверти восемь.

Она как раз протянула руку, чтобы выключить свет, когда зазвонил телефон.

Хулия опустила трубку на рычаг и застыла неподвижно, сдерживая дыхание и одновременно желание убежать как можно дальше от этого места. Словно ледяным ветром дохнуло на нее, и она вздрогнула так сильно, что ей пришлось опереться о стол, чтобы ощущение опоры помогло ей взять себя в руки. Ее расширенные от страха глаза не отрывались от телефона. Голос, который она только что слышала, был совершенно неузнаваем: ни мужской, ни женский, похожий на те странные голоса, какими говорят куклы в руках чревовещателей. От прорывавшихся в нем визгливых ноток Хулия почувствовала, как в ней волной поднимается дикий, слепой, животный ужас.

«Зал номер двенадцать, Хулия…» Затем молчание и шорох дыхания, приглушенный, может быть, носовым платком, прижатым к микрофону трубки. «…Зал номер двенадцать», — повторил голос. «Брейгель-старший», — добавил он после небольшой паузы. Затем последовал короткий, сухой, зловещий смешок и щелчок, означающий разъединение.

Хулия попыталась привести в порядок свои бешено мечущиеся мысли, изо всех сил стараясь не дать панике овладеть собой. На охоте, сказал ей однажды Сесар, под дулом ружья первыми жертвами становятся те утки, которые всполошатся и ринутся очертя голову сами не зная куда… Сесар. Хулия сняла трубку и набрала номер магазина, потом домашний номер антиквара, но ей никто не ответил. Не застала она нигде и Муньоса. Таким образом, какое-то время, подумала она, леденея от беспредельности этого понятия, ей придется справляться своими силами. Она вынула из сумки «дерринджер» и удостоверилась, что он заряжен. По крайней мере, с ним в руках она и сама может стать не менее опасным противником, чем кто угодно другой. И опять ей припомнились слова Сесара, которые она частенько слышала в детстве. В темноте — это был еще один из его уроков, когда она делилась с ним своими детскими страхами, — все вокруг тебя остается точно таким же, как и при свете, просто ты этого не видишь.

Она вышла в коридор, сжимая в руке пистолет. В такой час здание музея уже было безлюдно, по нему ходили только охранники ночной смены, но Хулия не знала, где именно сейчас искать их. В конце коридора находилась лестница, ведущая вниз: три пролета, расположенных под прямым углом один к другому, с обширными площадками между ними. Лампочки охранной сигнализации рассеивали темноту до состояния синеватого полумрака, позволявшего различить на стенах потемневшие от возраста картины, мраморную балюстраду лестницы и бюсты римских патрициев, застывшие, как сторожа, в своих нишах.

Хулия сняла туфли и засунула их в сумку. Ее ноги сквозь чулки ощутили холод пола, который тут же начал растекаться по всему телу, поднимаясь все выше. В самом лучшем случае приключение этой ночи сулило ей сильную простуду. Так, босиком, Хулия спустилась по лестнице, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы прислушаться и осмотреться, пригнувшись к перилам, однако не увидела и не услышала ничего подозрительного. Наконец она добралась до нижней площадки, и тут ей пришлось задержаться, чтобы решить, как поступить дальше. Отсюда, через несколько залов, отведенных под реставрационные мастерские, она могла дойти до автоматической двери и, воспользовавшись своей электронной карточкой, выйти из музея неподалеку от ворот Мурильо. Другой путь — узкий коридорчик, в конце которого находилась еще одна дверь, ведущая в залы музея. Обычно она была закрыта, но на ключ ее запирали не раньше десяти часов — времени последнего обхода охранников.

Хулия обдумывала ситуацию, стоя у подножия лестницы босиком, с пистолетом в руке. Мраморный пол под ногами казался ледяным, кровь стремительно неслась по венам, отдаваясь толчками в висках и горле. Я слишком много курю, совершенно некстати подумала она, прикладывая к сердцу руку с зажатым в ней «дерринджером». Убежать сломя голову или отправиться в зал номер двенадцать — посмотреть, что там происходит… Второй вариант означал, что ей придется в течение шести-семи минут пробираться одной через пустынные залы. Разве что ей повезет и она встретит по пути охранника, отвечающего за это крыло. Это был молодой парень, который, застав Хулию за работой в мастерской, всегда приносил ей стаканчик кофе из автомата и шутил по поводу ее красивых ног, уверяя, что они являются самым привлекательным экспонатом музея.

Черт побери, мысленно воскликнула она в конце концов. Ей, Хулии, не раз приходилось расправляться с пиратами. Если убийца находится здесь, в здании музея, это подходящий — а может, и единственный — случай встретиться с ним лицом к лицу, потому что должно же у него быть лицо. Ведь это ему придется передвигаться, а она, осторожная утка, будет сидеть тихонько, пошире раскрыв глаза и держа в правой руке пятьсот граммов хромированного металла, перламутра и свинца, которые, если ими воспользоваться с небольшого расстояния, вполне способны диаметрально изменить расстановку сил в этой необычной охоте.

Хулия была охотницей хороших кровей и, что еще более важно, знала об этом. В полумраке ее ноздри расширились, словно вынюхивая, с какой стороны придет опасность; она стиснула зубы и призвала на помощь всю свою ярость, дотоле сдерживаемую воспоминаниями об Альваро и Менчу, всю свою решимость быть не перепуганной насмерть марионеткой на шахматной доске, а опасным противником, готовым при первом же удобном случае рассчитаться оком за око и зубом за зуб. Кто бы он ни был, если хочет встретиться с ней, то получит эту встречу. В зале номер двенадцать или в аду. Бог свидетель, он ее получит.

Она дошла до внутренней двери и, как и ожидала, нашла ее незапертой. Охранник, наверное, находился где-то далеко, потому что тишина была абсолютной. Хулия миновала арку, пересекая тени мраморных статуй, бесстрастно взиравших на нее пустыми неподвижными глазами. Потом она прошла через зал средневековых икон, различая в темноте лишь приглушенные отблески позолоты и золотой фольги, образующей фон некоторых из них. В конце этого длинного зала, слева, находилась маленькая лестница, ведущая в помещения с картинами старых фламандских мастеров. В зал номер двенадцать.