Читаем без скачивания Чужие грехи - Александр Шеллер-Михайлов

— Я ни на что не годный человѣкъ, рѣшилъ Евгеній. — Вся моя задача бороться за право своего самостоятельнаго существованія, которое покуда никому не нужно и прежде всего мнѣ самому… А въ будущемъ… Да выйдетъ-ли изъ меня что-нибудь путное въ будущемъ?

Въ этихъ думахъ его засталъ невеселый разсвѣтъ сѣренькаго весенняго дня…

VIII

Евгеній, подходя къ дому, гдѣ жила его мать, испытывалъ совершенно новое для него, еще неизвѣданное имъ чувство. Это была трусость, это былъ страхъ ребенка, боящагося того, что ему скажутъ старшіе, распоряжающееся и имѣющіе право распоряжаться его судьбой. Можетъ быть, ему сдѣлаютъ строгій выговоръ, можетъ быть, на него станутъ кричать, можетъ быть, ему наговорятъ дерзостей. Что дѣлать? Что отвѣчать? Какъ держать себя? Онъ можетъ какой-нибудь неосторожной фразой раздражить еще болѣе мать и тогда… «Да не удержитъ-же она меня силой? Я не ребенокъ!» подбадривалъ онъ себя и въ то-же время тревожно спрашивалъ себя: «А если?» Онъ не зналъ матери, онъ забылъ ее, онъ помнилъ смутно, что она говорила капризнымъ голосомъ ему и Олѣ: «ступайте, вы надоѣли!» Больше онъ ничего не помнилъ теперь. Кромѣ того онъ сознавалъ, что мать, бросившая его, забывшая его надолго, не могла любить его. Добродушія и мягкости онъ не могъ ждать отъ той, которая по какому-то капризу хотѣла отнять брошенныхъ ею дѣтей отъ женщины, любящей ихъ горячо, отдавшей имъ всю себя. Все это не обѣщало ему ничего добраго во время предстоявшаго ему свиданія. Правда, Оля говорила ему мелькомъ, что мать плакала и нѣжничала при свиданіи съ ней, съ Олей, но онъ даже не вслушался тогда въ эти разсказы, не желая ни думать, ни говорить о матери, и не могъ составить себѣ теперь никакого яснаго представленія о характерѣ этой женщины. До сихъ поръ онъ слышалъ смутные толки о ея поведеніи, о ея замужествѣ — объ этомъ предметѣ говорилъ весь городъ, называя старика Ивинскаго «выжившимъ изъ ума», «сумашедшимъ» за его женитьбу на этой женщинѣ, бросившей мужа, доведшей до гибели перваго своего любовника, завязывавшей интрижки съ кѣмъ попало, — но никто изъ говорившихъ про его мать не могъ ему описать ея характера и теперь это было ему досадно: онъ не зналъ, какъ ему придется себя держать съ нею, не могъ подготовиться къ отвѣтамъ. Но идти было нужно въ избѣжаніе новыхъ писемъ къ княжнѣ, въ избѣжаніе какихъ-нибудь насильственныхъ мѣръ для водворенія его въ родительскій домъ. Княжна, какъ мы видѣли, очень серьезно отнеслась къ письму Евгеніи Александровны, не менѣе серьезно взглянулъ на это дѣло и Евгеній, хотя онъ и не могъ понять, зачѣмъ онъ вдругъ понадобился матери.

У него дрожала рука, когда онъ взялся за ручку двери параднаго подъѣзда въ домѣ Ивинскихъ. Онъ едва совладалъ съ собою, чтобы сказать лакею спокойно и твердо, что онъ желаетъ видѣть Евгенію Александровну, и ясно назвать свое имя.

Не прошло и пяти минутъ, какъ въ одной изъ роскошно убранныхъ гостиныхъ, заставленной тропическими растеніями, зеркалами въ золоченныхъ рамахъ и дорогими фарфоровыми бездѣлушками, стройная и высокая женщина въ локонахъ, въ черномъ бархатномъ платьѣ, съ вырѣзкой на полной шеѣ, уже прижимала къ губамъ голову юноши, восклицая мягкимъ щебещущимъ голоскомъ:

— Eugène, mon enfant!

Евгеній не могъ себѣ дать отчета: поцѣловалъ-ли онъ мать, приложился-ли ей къ рукѣ, сказалъ-ли ей что-нибудь. Первая фраза, которую онъ услышалъ и которая нѣсколько озадачила его послѣ привѣтственныхъ словъ, было полное восторга восклицаніе Евгеніи Александровны:

— Mais comme tu es beau!

Она прежде всего увидала въ немъ красавца, а не сына.

Онъ уже сидѣлъ на мягкомъ диванѣ подлѣ этой все еще прекрасной женщины, казавшейся такою цвѣтущею въ черномъ бархатѣ, въ обильныхъ локонахъ, разсыпавшихся по ея шеѣ, по ея спинѣ. Отъ нея вѣяло тонкимъ ароматомъ духовъ, какою-то свѣжестью выхоленнаго женскаго тѣла. Ея мягкій и гибкій голосъ переливался такими нѣжными, ласкающими нотами.

— Злой, злой, до сихъ поръ не хотѣлъ дать мнѣ возможность взглянуть на себя! говорила она, положивъ къ себѣ на колѣни его руку и гладя ее своею мягкою выхоленною рукою.

— Я не зналъ, началъ онъ въ смущеніи и въ какомъ-то чаду.

— Вѣдь Оля тебѣ говорила, что я прошу тебя заѣхать?.. перебила она его. — Я сама не могла. Меня не пустили-бы къ тебѣ! О, Eugène, я такъ много, много выстрадала! Но ты уже большой, ты это долженъ отчасти понимать. Когда-нибудь я тебѣ разскажу все, все! Мы вѣдь будемъ друзьями? Такъ?

— Я постараюсь, опять началъ онъ, слегка наклоняя голову.

— Ты вѣдь останешься у меня, опять заговорила, она, не слушая. — Я такъ рада…

Онъ тихо и пугливо прервалъ ее.

— Но не сегодня, сказалъ онъ. — Я именно за тѣмъ заѣхалъ къ вамъ, чтобы предупредить васъ, что я не могу на нѣкоторое время бывать у васъ часто и оставаться долго. Ma tante умираетъ.

— Умираетъ? О pauvre vieille! съ искреннимъ чувствомъ воскликнула Енгенія Александровна.

Это восклицаніе опять озадачило его: тутъ было искреннее сожалѣніе и ни тѣни злобы или нерасположенія къ старухѣ. Казалось, Евгенія Александровна была искреннѣйшимъ другомъ княжны.

— Но что съ нею? спросила Ивинская.

— У нея параличъ, отвѣтилъ Евгеніи. — Вы понимаете, что ее нельзя бросить мнѣ въ такомъ положеніи… она постоянно зоветъ меня…

— Милый мальчикъ, я узнаю въ тебѣ мое сердце! воскликнула Евгенія Александровна и сжала руку сына. — Да, да, ты долженъ быть при ней, это твой долгъ! Люди прежде всего должны слушаться голоса своего сердца…

И вдругъ она перемѣнила торжественный тонъ на шутливый.

— Ну, а наше сердчишко уже начинаетъ биться? спросила она, дотрогиваясь нѣжно до груди сына. — Я слышала, что насъ уже окружаютъ не одни юноши, а и барышни?.. Конечно, мы заглядываемся на хорошенькія личики?

Въ эту минуту въ комнату вошелъ старикъ средняго роста въ черномъ фракѣ съ офиціально подстриженными сѣдыми бакенбардами, съ небольшой лысиной на головѣ. Это былъ Ивинскій.

— Ты готова? спросилъ онъ Евгенію Александровну и, увидавъ сидѣвшаго рядомъ съ нею юношу, вопросительно поднялъ брови.

— Жакъ, это мой мальчикъ! съ любовью проговорила Евгенія Александровна, указывая мужу на сына.- Eugène, c'est ton beau-père!

Евгеній вѣжливо раскланялся съ Ивинскимъ. Старикъ равнодушно пожалъ ему руку.

— C'est un brave garèon! продолжала Евгенія Александровна. — И взгляни, какъ онъ милъ? Не правда-ли?.. И еще эта Марья Всеволодовна осмѣливается говорить, qu'il n'а pas des manières! Mais il est adorable!.. А знаешь, бѣдная княжна въ параличѣ!.. Мнѣ такъ больно, что это случилось тогда, когда между нами возникла маленькая пикировка… Я посѣтила-бы ее, а теперь нельзя… это ее встревожитъ… Мнѣ такъ досадно, такъ досадно!..

Евгеній опять стоялъ въ недоумѣніи, слушая это щебетанье «о маленькой пикировкѣ», ради которой княжна, быть можетъ, должна была сойдти въ могилу.

— Что-же онъ поѣдетъ съ нами? Или ты останешься дома? спросилъ Ивинскій, взглянувъ на часы.

— Ахъ, какъ можно!.. Онъ спѣшитъ къ больной и ему не до концерта, торопливо заговорила Евгенія Александровна. — Онъ такой любящій ребенокъ… Но послѣ… Ты, Eugène, будешь моимъ спутникомъ вездѣ, въ театрахъ, на балахъ… Я воображаю, Жакъ, какъ всѣ будутъ говорить: «какъ прелестенъ вашъ братъ». «Братъ? Что вы! Это мой сынъ! Я уже старуха!..» Вѣдь, право, это трудно повѣрить. Взгляни, онъ даже выше меня ростомъ…

Она взяла Евгенія за руку и встала съ нимъ рядомъ передъ зеркаломъ.

— Да, да, выше! проговорила она. — Просто глазамъ не вѣрится… Да, Жакъ, я говорила тебѣ, что я старуха… ну, вотъ теперь и самъ видишь!.. Однако, пора!.. Ну, до свиданья!

Евгеній, стоявшій какъ на горячихъ угольяхъ, сталъ откланиваться.

— Eh bien? сказала Евгенія Александровна сыну.- Embrassez moi sur la joue.

Она подставила Евгенію свою розовую щеку и засмѣялась.

— Онъ, Жакъ, стѣсняется со мной, какъ съ молоденькой женщиной, забывая, что я мать! проговорила она и, взявъ двумя пальцами Евгенія за щеки, поцѣловала его въ губы. — Не извольте краснѣть и помните, что я ваша старуха-мать, а вовсе не молоденькая женщина! съ комичной строгостью сказала она и, вдругъ что-то вспомнивъ, добавила:- Ахъ, а я тебѣ и забыла показать нашихъ малютокъ… маленькія куклы!.. Но вѣдь ты скоро заѣдешь? Да?

Евгеній поблагодарилъ мать и откланялся.

Онъ вышелъ изъ дому Ивинскихъ съ какою-то пустотою въ головѣ, въ сердцѣ.

Такъ вотъ та женщина, о которой ходитъ столько позорныхъ слуховъ въ городѣ, та женщина, которая такъ бездушно бросила своихъ дѣтей, та женщина, письмо которой уложило въ постель княжну! Стоило княжнѣ приласкать ее — и никогда не вздумала-бы она брать къ себѣ дѣтей; стоило самому Евгенію десятокъ разъ поцѣловать ей ручки и губки — и она позволила-бы ему жить, гдѣ ему угодно, простила-бы ему всякіе пороки, всякія продѣлки. И именно теперь, сознавая вполнѣ, какъ легко было войдти во всякія сдѣлки съ этой женщиной, Евгеній ясно чувствовалъ, что княжна не могла ласкать ее, какъ друга, что онъ не можетъ цѣловать ее, какъ мать. Вспоминая всѣ мелочи этого свиданія съ матерью, онъ конфузился и краснѣлъ, самъ не понимая ясно, почему. Онъ стыдился за нее.