Аннибал выбежал в ночь и направился прямо к сторожке, где Бокка со своим сыном как раз сели за скромный ужин.
– Лодка приходила? – спросил он.
Тона его голоса оказалось достаточно, чтобы Бокка вскочил на ноги.
– Да, сеньор доктор. Я зажег светильник в шестом часу и сообщил вашей матушке, когда барка причалила. Я думал, вы знаете, что она уезжает.
На мгновенье Аннибал снова почувствовал себя восьмилетним мальчиком, брошенным, оставленным, но он кивнул, радуясь, что лицо его спрятано за маской.
– Конечно, знал, – отрезал он. – Я просто хотел убедиться, что все прошло благополучно.
Он сразу же ушел, раздраженный насупившимся лицом гнома, который уставился на него из своего укрытия.
Пересекая лужайку, он почувствовал невероятное облегчение. Он и не помышлял больше о той близости с Фейрой, о которой мечтал когда-то; но, возможно, со временем они снова станут друзьями? Аннибал принялся убеждать себя в том, что, как только сядет с ней рядом, как раньше, посмотрит ей в лицо и поговорит с ней о том, что было важно для них обоих, он снова будет счастлив. На полпути он остановился. Он пойдет к ней прямо сейчас, постучится в дверь и попросит её прийти к нему.
Вдруг он заметил колодец – бледное пятно в темноте. Лев с закрытой книгой в лапах взглянул на него пустыми каменными глазами. Внезапно схватившись за голову, он побежал – не к дому Фейры, а к своему.
Аннибал распахнул дверь и взбежал по лестнице наверх, сорвав с себя маску. Он нагнулся возле кровати и поднял половицы, под которыми хранилось богатство Касонов. Доски легко поддались, словно их положили на место совсем недавно. Под ними было пусто, ларец исчез.
В отчаянии Аннибал опустил голову, прижавшись к половицам. С его шеи свисал золотой ключ, ставший вдруг совершенно бесполезным.
Глава 33
Аннибал не знал, что делать. Как ни странно, после исчезновения матери пропасть между ним и Фейрой только увеличилась. От его богатства не осталось ни гроша. Монетки, завалявшиеся в карманах, позволят продержаться не больше двух-трёх дней. Из-за его матери больница Святого Варфоломея вместе с его утопическим островом не смогут продержаться даже до конца недели.
Семьям придется вернуться домой, мёртвые и умирающие останутся здесь, а сёстры отправятся в Мираколи. Он не знал, что станется с Фейрой – вероятно, ему придётся отвезти её на материк и найти корабль в Турцию, плывущий, возможно, из Анконы или Равенны. Он проклинал себя за то, что поверил матери, – поверил, что она может измениться.
Не находя иного выхода, он попросил Фейру зайти к нему вечером, надеясь, что его решимость не ослабеет при виде её милого лица.
Девушка пришла, как он просил, но не села на свой стул, зная, кто занимал его в её отсутствие. Она осталась стоять, отметив с грустью, что впервые с тех пор, как они проводили вечера наедине в этом доме, он не снял маску. И она тоже.
– Во-первых, – произнёс человек-птица подавленно, – позвольте мне успокоить вас. Я не собираюсь повторять предложение, которое сделал вам недавно.
Фейра побледнела. Она знала об этом, и все же его слова полоснули её по сердцу. Она почувствовала, как глаза наполняются слезами, и стояла молча, чтобы голос не выдал её.
– Во-вторых, мне очень тяжело говорить об этом, но богатство Касонов пропало.
Он не врал, но он забыл, как хорошо она знала его.
– А ваша матушка?
Клюв свесился вниз.
– Тоже пропала.
Девушка ничего не сказала.
– Итак, остров следует освободить и вернуть Республике. Больницу закроют в течение семи дней. Я заплачу вам в конце недели и постараюсь найти корабль, плывущий на Восток.
Вот оно. То, ради чего она работала и копила все эти маленькие золотые цехины, которые, позвякивая в желтой туфельке, вселяли в неё надежду снова увидеть дом. За последний месяц одиночества она стала думать, какой могла стать её жизнь, если ей удастся вернуться в Турцию. Не в Константинополь, конечно, а в какой-нибудь отдаленный городок, как можно дальше от глаз султана, например в Антиохию или Тарс; она могла бы заняться своей собственной врачебной практикой. Ей хотелось уехать и никогда больше не оглядываться на Запад. Но вместо этого она сказала:
– Так не должно быть. Я приготовила смесь, антидот, который назвала «Териака». Позвольте мне продавать его, чтобы оплачивать содержание больницы.
Человек-птица ударил кулаком по ладони, но голос его прозвучал спокойно.
– Я говорил вам не раз, что не собираюсь наживаться на разуме и кошельках больных людей, мороча им голову бесполезными, шарлатанскими эликсирами.
– И каждый раз, когда мы обсуждали эту тему, я говорила, что если врач, продавая лекарство, может создать для своих пациентов лучшие условия или продолжать дальнейшие исследования, то это допустимо. Я не говорю о том, чтобы использовать людей, я говорю о законной торговле, потому что моя настойка совсем не бесполезна.
– Откуда вам знать?
– Последний месяц по пятницам я проводила опыты. Моя микстура оказалась очень даже успешной, – сказала Фейра с глубоким вздохом.
– Вы нарушали мои предписания? – резко спросил Аннибал; в маске он казался по-настоящему разъяренным.
Она подняла голову, радуясь собственному гневу.
– Да. С большим успехом.
Она подняла руки. Вот они и опять спорят, как раньше.
– Если вы мне это разрешите, то сможете сохранить больницу и остров. Навсегда. Неужели вы действительно готовы отказаться от всего этого из-за игр, которые со мной ведете?
Человек-птица тяжело дышал. Он буравил её взглядом сквозь дымчатые стекла своей маски. Она уловила его взгляд. За год, проведенный здесь, она полностью вернулась к османской одежде, все больше и больше укрывая себя – шароварами и длинной сорочкой, широким красным платьем – самого практичного цвета для работы в Тезоне.
– Что ж, – произнёс он наконец, и голос его прозвучал таким родным и знакомым, – в таком виде тебе нельзя идти.
* * *
Аннибал спрыгнул на берег в Трепорти, нащупывая последние монетки в кармане, и направился через многолюдный рынок, где люди расступались перед доктором. Он смотрел на горожан профессиональным взглядом – казалось, сюда чума не успела добраться, и двери маленьких, опаленных солнцем домиков не были украшены крестами. Это дело он не хотел доверять кому-либо другому, но какое-то время слонялся между рядами, сам не зная, что ищет.
Матушка Трианни велела ему привезти парчу или шелк любого цвета, на его вкус, а остальным она займется сама. Он не знал разницы между этими тканями, но не признался бы в этом ни за что на свете. Он подошел к разноцветному прилавку, где ткани на любой вкус развевались на ветру, как флаги. Неосознанно Аннибал выбрал ткань зеленого цвета, как его глаза, цвета бутылочного стекла, отливающую на солнце перламутром.
