Ни в коем случае! Комично звучит, фельетонно. Солидность придают только античные корни — греческие или латинские. «Эрраре» («Ошибаюсь»)! Наука об ошибках — эррология. Задача ее — поиски безошибочных решений. Безошибочность — вот предназначение, вот в чем ее ценность, так и надо определять. Ведь и в медицине нет науки о боли, нет специалистов-болевиков, есть обезболеватели — анестезиологи. А тут будут обезошибователи, анэррологи. «Анэррология» — звучит?
— Но это совсем другая наука, — возразила Наталья. — Нечто противоположное домыслам этого дилетанта. Твоя наука — не его.
— Да, до некоторой степени противоположное, но инициатива все же принадлежит Геннадию. Безусловно, во введении надо будет рассказать о его работе. Надо… хотя и неудобно отчасти, некорректно по отношению к коллегам прославлять человека, постороннего для науки. Впрочем, истина должна торжествовать: каждому по заслугам. К тому же в предисловии полагается исторический обзор,
Геннадий будет обязательно упомянут — как самый первый, как пионер… если он был самым первым, конечно. Это еще придется проверить. Вспоминается, что ошибки делали еще вавилонские клинописцы. А теория… не забыть бы, был еще Фрэнсис Бэкон. Он так живописно называл типы научных заблуждений: «Призрак пещеры… призрак рынка… призрак театра…»
Я понял, что в голове Сергея уже началось подсознательное вытеснение друга-соперника. Сергей — человек порядочный, он добросовестно взялся за редактирование, вкладывает труд, а свой труд свойственно человеку переоценивать. В свои усилия он вкладывает пот и время, а чужие получает готовенькими: написано на бумаге — долго ли прочесть? Кажется, что и написать было не так трудно.
Я заказал машине составить очередную статью Сергея. Она называлась «Введение в анэррологик». В предисловии говорилось о генетических ошибках, о вавилонских клинописцах, Аристотеле, Платоне, Ньютоне и Бэконе с его призраками пещеры и театра. О Геннадии — ни слова. Наверное, неудобно было вставлять его в такой славный труд.
* * *
— Машина не советует Вас выходить за этого незадачливого гения, — сказал я, подводя итоги. — Эхо было бы серьезной жизненной ошибкой.
Наташа сидела подавленная, с опущенными плечами, как пятидесятилетняя вдова на экране — ее продолжение. Потом по-детски шмыгнула носом, смахнула слезу, подняла головку.
— Но вы сказали, что можно сопротивляться прогнозу, — вспомнила она.
— Сопротивление учитывалось, — сказал я. — Я дал машине поправку на сопротивление. Вы же видели, какую выдержку проявлял ваш двойник на экране, какой груз она тянула безропотно. Любящая жена помогала как могла, но ее помощи не хватило.
Наташа не сдавалась:
— Но вы сказали, что машина тоже ошибается. Вот и Гена твердит: «Ошибки вездесущи, ошибки повсеместны».
— Да, машины ошибаются иногда. Я говорил вам, что все на свете машины охватить не могут. Они изучают ваш характер и экстраполируют, продолжение высчитывают… землетрясений и пожаров не учитывают. Ну, если хотите, давайте введем поправку на внешние перемены.
Нарушил я правила прогноза, отошел от объективности. Но как-то вызывала у меня сочувствие эта девушка, отстаивающая любовь.
И я продиктовал машине:
— Внимание, ЭВМ, вношу поправку на научный прогресс. Год спустя после свадьбы Наташи и Геннадия публикуется постановление:
«В связи с растущей необходимостью неотложно решать многочисленные глобальные проблемы, стоящие перед человечеством и требующие оригинального научного подхода, при Академии наук организуется специальный Институт Научного Прорыва. Студенты будут набираться индивидуально и работать по индивидуальной программе…»
— И заключил: — Прошу дать итоги тридцать лет спустя.
Мы увидели Наташу в первых рядах кресел в большом зале, не молоденькую девушку, но не иссохшую и не морщинистую. Перед нами была миловидная румяная женщина с гладким лицом. Геннадий же стоял на трибуне и, краснея, мял в руках большущий букет.
Сосед Наташи, совершенно новый персонаж, высокий, с седой пышной гривой, наклонился к ней:
— Слов нет, герой, действительно заслужил. Этакую махину своротил, целую науку создал. Теперь все мы под ним ходим. Ни один проект без визы ошибковедов. Но ведь экономия!..
— Это мой муж, — сообщила Наташа с достоинством. Сосед усмехнулся понимающе:
— Неуступчивая личность. И дома такой же трудный?
— Не легкий, — согласилась Наташа. — Но жить с ним интересно. Не променяла бы его ни на кого другого.
ФУНКЦИЯ ШОРИНА
Научно-фантастический рассказ
Функция Шорина знакома каждому студенту-звездолетчику. Изящное многолепестковое тело, искривленное в четвертом измерении, — на нем всегда испытывают пространственное воображение. Но немногие знают, что была еще одна функция Шорина — главная в его жизни и содеем простая, как уравнение первой степени, линейная, прямолинейная.
По сведениям библиотекарей, каждый читатель в возрасте около десяти лет вступает в полосу приключенческого запоя. В эту пору из родительских архивов извлекаются старые бумажные книги о кровожадных индейцах с перьями на макушке, о благородных пиратах, о мрачных шпионах в синих очках и с наклеенной бородой и о звездолетчиках в серебристо-стеклянной броне, под чужим солнцем пожимающих нечеловеческие руки — мохнатые, чешуйчатые, кожистые, с пальцами, щупальцами или присосками, голубые, зеленые, фиолетовые, полосатые… Все мы с упоением читаем эти книги в десять лет и с усмешечкой после шестнадцати. От десяти до шестнадцати мы постепенно проникаемся чувством времени: начинаем осознавать ХХII век — эпоху всеобщего мира, понимаем, что томагавки исчезли и шпионы тоже исчезли вместе с последней ройной, очки исчезли тоже, как только появился гибин, размягчающий хрусталик и мышцы глаза. Узнаем, что на дворе эпоха термоядерного могущества, люди легко летают на любую планету и переделывают природу планет — своей и чужих, но, к сожалению, не могут прорваться к чужим солнцам, где проживают эти самые чешуйчатые или мохнатые. Узнаем, смиряемся, находим другое дело, не менее увлекательное, чем ловля шпионов или полет к звездам.
А Шорин не смирился.
На его полке стояли только книжки старинных фантастов XX века, звездные атласы, карты планет. На стене висели портреты Гагарина и Титова. Шорин даже переименовал себя — назвал Германом в честь космонавта-два. Зная, что в космосе нужны сильные люди, мальчик тренировал себя, приучал к выносливости и лишениям: зимой спал на улице, купался в проруби, раз в месяц голодал два дня подряд (что совсем не считается полезным), раз в неделю устраивал дальние походы — пешком или на лыжах, по выходным летал на Средиземное море и проплывал там несколько километров; с каждым годом на два километра больше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
