– А меня до города живой довезет? – подозрительно посмотрела я на Глашу.
– Не переживай, он за рулем не пьет. На днях из запоя вышел. Значит, какое-то время без стакана продержится. Приставать к тебе не будет, его мужчины больше интересуют.
– А он что, этот Стройков, гей?
– Он самый.
– И как к нему в вашей деревне относятся? Ладно бы в городе… А в деревне?
– Привыкли уже. Он гей пассивный. Губы накрасит, бусы наденет, пуговицы на рубашке расстегнет и давай перед механизаторами задом вилять. Наши мужики привыкли, внимания не обращают. Бывает, кто со злости ему пинка даст, а кто спьяну его по этой самой заднице и погладит. Человек все-таки, хоть и с отклонениями. Теперь, когда он совсем не у дел, осталось только наших трактористов соблазнять.
К калитке подошел здоровенный детина колхозной национальности с рыжей бородой и помятым лицом. Он действительно выглядел намного старше своих пятидесяти. Я обратила внимание на его накрашенные губы и слегка улыбнулась.
– Юр, что так долго?! – поругала его баба Глаша.
– Я заметки писал для «Сельских вестей», – деловито объяснил спившийся горе-журналист Стройков и направился к своему грузовику.
– Кому ты писал, если твои заметки никому не нужны?
– Я прославиться хотел.
– Завидуешь, значит?
– Завидую, – не скрывал своих чувств Стройков. – Я раньше рубрику вел «Наши люди в Москве». Вот сейчас что-нибудь интересное напишу и опять буду ее вести.
– Что это за название такое придурковатое? Наши люди на селе, а те, кто в Москве, уже давно не наши люди, а москвичи, – поправила Стройкова Глаша. – Улавливаешь разницу?
– А чем такие люди лучше меня?!
– Тем, что у них крылья есть, а ты чурбан бескрылый и от зависти из тебя желчь брызжет. Таких людей уважать нужно, они смогли вырваться, изменить свою жизнь и достигнуть того, что тебе даже во сне не приснится. Пользуешься тем, что тебе никогда не дотянуться до них, и обливаешь всех грязью. Благо, сынок, что ты не в Москве, а то бы тебе ой как по рукам досталось, да и не только по рукам, но и по заднице твоей развратной, которую ты при любом удобном случае подставляешь. Смотри, сынок, с огнем играешь, а то пробьет час, разозлишь какую-нибудь звезду и без задницы своей точно останешься. Нечего тебе для дальнейшей работы подставлять будет.
– И все же я не могу успокоиться. Я целыми днями жизнь звездных людей изучаю и думаю, где бы в них изъяны найти и как бы для них хоть маленькую гадость сделать.
– Юр, да кому ж твои пакости-то нужны? Известные люди привыкли к своей публичности, и им на твои дешевые заметки наплевать. Их и так различными статьями донимают, и от этого они еще более толстокожими становятся и вообще ни на что не реагируют.
– Зато я стану знаменитым и денег заработаю, – мечтательно произнес Стройков. – Почему одним все, а другим ничего?! Ненавижу я этих звезд! Чем я хуже их?!
– Юр, ну куда тебе с такой неудачной внешностью знаменитым быть? Ты бы забыл про свою идею и огород копать начал. Все люди уже землю возделывают, а ты все заметки строчишь про известных людей, все думаешь, как нагадить. Гаденышем в этом возрасте нехорошо, Юра, быть.
– А я и в семьдесят буду гадить, – заржал рыжий безобразный великовозрастный детина. – Ну что, Глаша, я с собой могу поделать, если я по жизни гаденыш. Раньше был совсем маленьким, а теперь немного подрос, – вновь дико заржал Стройков. – Почему в жизни такая несправедливость?! Почему кто-то из нашего села уехал и стал звездой?! За какие заслуги?! Почему я, журналист «Сельских вестей» Юра Стройков, навсегда остался журналистом «Сельских вестей»?! Я ведь для нужных людей и на ласки никогда не скупился…
– Потому что люди, которые стали известными, заработали себе славу непосильным, кропотливым трудом и талантом! И знай, настоящим талантливым людям в этой жизни можно простить все за их талант. А ты, Юра, мало того что личиком не вышел и талантом никогда особенным не отличался, так еще не тем местом попытался свою никчемную карьеру двигать. Ты давай лучше смирись со своей участью, забудь про известных и великих, потому что твои заметки ничего, кроме приступа смеха и стыда за тебя как несостоявшуюся личность, копающуюся в грязи своим рыжим пятаком, не вызывают. А грязь эту создали и придумали точно такие же журналюги, как ты, только намного повыше рангом. С завтрашнего дня бери лопату и начинай заниматься посевными. В деревне работы непочатый край. Ты ведь всю жизнь гаденышем был, так постарайся хоть свой остаток жизни прожить более достойно, чтобы не пакостить и не гадить.
– Я с этим сам разберусь… – Бывший горе-журналист Стройков достал из кармана платок и смачно высморкался.
Я не смогла сдержать своего отвращения и отвернулась.
– А губы-то зачем накрасил?
– Затем, что я мужчина одинокий и мне ничто человеческое не чуждо.
– Смотри, осторожно! В городе нынче заразы много всякой!
– Где наша ни пропадала! Я ж с кем попало не знакомлюсь, а только с людьми, имеющими отношение к средствам массовой информации.
Глаша покачала головой и произнесла себе под нос:
– В семье не без урода, и в нашей деревне тоже.
Спившийся журналист-неудачник Стройков завел мотор, и я тут же села в машину. Глаша заплакала и перекрестила меня.
– Глаша, не плачь, все будет хорошо, – пыталась я успокоить старушку и сама заревела навзрыд.
– Да хранит тебя Бог! Только дал бы тебе силы вынести все, что легло на твои хрупкие плечи. Возвращайся, дочка. Буду ждать.
Высунувшись из окна, я поправила очки и крикнула:
– Кольке привет!!! Поцелуй его за меня!
– Береги себя, дочка…
Глава 19
С ТЕХ ПОР ПРОШЕЛ РОВНО ГОД…
Я сидела напротив доктора, который внимательно осматривал мою шею, лицо.
– Я считаю, что с этим материалом уже можно работать.
Он поднес зеркало, но я резко закрыла лицо руками.
– Нет! Я же сказала, что не могу видеть себя в зеркале!
– Нужно привыкать. Нужно учиться. – Доктор был неимоверно спокоен, наверное, привык к моим ежедневным истерикам.
– Я не могу…
– Нужно учиться… Вы же женщина, а разве женщина может обойтись без зеркала?
– Сейчас я еще сама не пойму толком, кто я такая. Вот когда я действительно стану женщиной, я обязательно привыкну к зеркалам. Обязательно.
– Ваше лицо стало намного лучше. А о такой шее можно было только мечтать. Завтра еще одна операция на лице.
– На моем лице останутся шрамы?
– В основном они спрятаны выше линии волос. Если где-то и останутся, они будут незаметны, а это уже не так страшно. С тем диагнозом, с которым вы поступили, тут ничего не сделаешь идеально. Пересадка кожи на всем теле – довольно непростая вещь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
